Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 62

— Маруся б не поверила.

— Поверила бы, — сказал Лунарь.

Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.

— Долго, — сказал он.

Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.

Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.

Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.

— Свои, — сказал Лунарь. — Слышь. Свои мы. Русские.

Мужчина опустил руки и заплакал — без звука, только лицо задвигалось.

Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.

— Чем жили?

Он показал рукой на кухню.

— Всё, — решил я. — Степан. Оба твои.

Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки — быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.

— Товарищ капитан!

— Отставить.

— Так он же…

— Я сказал отставить! Тушёнку убрать!

Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.

— Слушать сюда, — сказал я громко, чтоб слышали все. — Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц — к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!

— Слышу, — отозвался медик.

— Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.

— Понял.

— Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.

Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.

Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.

Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую — в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.

— А ров? — спросил Мятлев.

— А ров не наш. Ров — это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.

— Так они когда приедут?

— Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.

Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.

Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.

До самой темноты в роте не пошутили ни разу.

Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.

Столб стоял у самой обочины — обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.

Рота остановилась сама, без команды.

— Ну шо, — хлопнул в ладоши Калюжный. — Германия!

— Австрия, — поправил Колька.

— Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.

Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.

— Ты чего? — спросил Кабанов.

— Сестре. Пусть лежит.

— Так это ж просто деревяшка.

— Это, — сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, — государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.

Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.

— Ну и чего? — спросил Шабанов.

— Ничего, ссытся как дома.

— Тьфу.

Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.

Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».

— Семьдесят километров, — огласил я вслух.

— До чего? — спросил Шабанов.

— До конца.

Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.

Глава 26

Австрия была чистенькой и аккуратной — дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

— Вась, ты глянь. Одно к одному.

— Ну.

— А у нас так никто не складывает.

— Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы при этом дрались злее, чем в Венгрии, и заслоны на перекрёстках теперь состояли пополам из тех, кто воевал четыре года, и тех, кто получил винтовку неделю назад.

Второго апреля мы взяли в плен троих под мостом у железной дороги. Одному было лет пятнадцать, второму под шестьдесят, третий был настоящий солдат, из парашютистов, и он один и стрелял — до тех пор, пока не понял, что бесполезно, и не поднял руки.

— Этих куда? — спросил Мятлев.

— В тыл, всех троих.

— Так этот же малой совсем.

— И че, поджопник и к мамке? Формально — солдат, пусть как солдат и пашет.

На четвертый день, на дневке, Тюлькин приволок в расположение патефон и коробку пластинок, и до вечера в саду играло что-то венское, потому что других пластинок в коробке не оказалось. Колька слушал стоя, не садясь, и когда пластинка кончилась, поставил её заново.

— Нравится? — спросил я.

— Это не то, — сказал он. — Это перепев. Оркестр плохой.

— А хороший где?

— В Вене, — ответил он и пошёл проверять посты.

Шестого мы вошли в город с юга, и до десятого рота работала в кварталах Зиммеринга — от подъезда к подъезду, через дворы, как в Будапеште, только дома были ниже, а подвалы полны людей. Из подвалов выходили с поднятыми руками и сразу начинали объяснять, что они не немцы, а австрийцы, и что их оккупировали в тридцать восьмом.

— Ага, — соглашался Калюжный. — Всех оккупировали — и румын, и венгров, и этих. А хто ж тогда до Сталинграда доехал?

Девятого и десятого дивизия дважды пробовала выйти к мосту через Дунай и дважды не вышла. Я про этот мост знал больше, чем мне полагалось знать, и знал, что он единственный. Но об этом мне никто не докладывал, поэтому я молчал и ждал, пока доложат.

Доложили вечером десятого.

Востриков привёз меня на набережную канала, в подвал под разбитым домом где сидели сидели чужие. Морской капитан второго ранга, два армейских подполковника, старший лейтенант в мокром бушлате и сапёрный майор с рулоном под мышкой.

— Разведрота триста двенадцатой, — представил меня Востриков. — Прикомандирована.

На меня посмотрели без интереса. Потом посмотрели на грудь и посмотрели ещё раз, уже внимательнее, а капитан второго ранга подвинул мне ящик.

— Садитесь, товарищ капитан. Смотрите сюда.

На столе лежала карта города и поверх неё — схема моста, нарисованная от руки.

Задачу мне поставили за четыре минуты, и она была простая. Пять километров вверх по Дунаю на бронекатерах. Оба берега у немцев. Днём, потому что ночью по фарватеру не пройти — там затопленные баржи и обломки взорванного Венского моста. Высадка прямо у опор, на оба берега. Захватить мост и держать до подхода своих.

— Мост заминирован, — добавил сапёрный майор.

— Сколько зарядов?

— Неизвестно.

— Схема есть?

— Схемы нет.

— Где подрывная станция?