Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 61

— В путеводителе у товарища капитана написано.

Я послал туда Мятлева с отделением — не из уважения к тысяче лет, а потому что монастырь на господствующей высоте это в первую очередь наблюдательный пункт, а во вторую уже всё остальное.

Мятлев вернулся через полтора часа и доложил, что немцев нет, что в монастыре сидят монахи, а с монахами — швейцарец с бумагой Красного Креста и три тысячи человек беженцев, из них половина дети, и что швейцарец эту бумагу совал ему в руки четыре раза.

— И чего ты?

— А я ему говорю: не мне суйте. Я по-ихнему не понимаю.

— Три тысячи, — повторил я.

— Три. Он говорит, с октября сидят.

Я подумал, что за это швейцарцу когда-нибудь поставят табличку, и что до таблички ещё надо дожить всем троим тысячам.

— Часового к воротам, — сказал я. — Смена каждые два часа, пока дивизия не пройдёт. И передай ему, чтоб бумагу убрал, а то отберут.

Лунарь долго смотрел на стены снизу вверх, прикидывая, и наконец с уважением признал:

— Не влез бы.

Дьёр стоит на трёх реках, и это выяснилось не по карте, а по тому, что все три моста через Рабу были взорваны, а четвёртый — железнодорожный — немцы держали, потому что он был им нужен самим.

Приказ мы получили двадцать седьмого вечером. Дивизия входит в город с юго-востока, наша задача — переправиться раньше всех и взять железнодорожный мост с восточного берега, чтоб его не успели рвануть.

— Опять мост, — сказал Калюжный.

— Опять.

— Слушай, Вась. Я ото думаю, шо нас в армии по спискам пишут не разведрота, а мостовая какая-нибудь.

— Аварийно-восстановительная, — подсказал я.

— О! Точно.

Переправлялись в четыре утра, ниже по течению, на трёх лодках и одном плоту из ворот. Раба в конце марта холодная, быстрая и мутная от паводка, и первая лодка ушла на семьдесят метров ниже точки, куда я целился. Вторая пришла нормально. Третья зачерпнула бортом, и Кабанов держал «дегтярёв» над головой на вытянутых руках всю переправу, как знамя, а потом полдня не мог разогнуть плечи.

На берегу нас не ждали. Первые двести метров прошли вдоль насыпи в полной тишине, и я уже начал прикидывать, что нам просто повезло.

Повезло нам ровно до будки обходчика — из нее вышел немец в одном кителе, без каски, с котелком, и он шёл к колонке, и на нас он посмотрел с расстояния в восемь метров. Мы посмотрели на него. Он открыл рот.

Пшеничный выстрелил ему в открытый рот, и звук выстрела покатился по всей насыпи.

— Бегом!!! — заорал я. — Первый взвод к мосту!!! Колька, левее, вдоль путей!!! Не стоять!!!

Дальше было просто и очень быстро. Немцы у моста сидели в двух пулемётных гнёздах из шпал, и оба гнезда смотрели на реку, а мы шли по берегу вдоль насыпи, то есть сбоку. Первое взяли гранатами, второе успело развернуться и придавило нас всех к земле одной длинной.

— Кабанов!!! На подавление!!!

«Дегтярёв» ударил из-под насыпи, немец перенёс огонь на него, и в эти четыре секунды Шабанов с Шульгой прошли двадцать метров и забросили в гнездо две гранаты — Шабанов первым, Шульга через секунду.

— Провод искать!!! — я побежал на мост. — Ищем провод, а не трофеи!!!

Провод нашёл Лунарь, и нашёл его не там, где мы все смотрели, а под настилом, притянутый проволокой к балке.

— Тут он, — сказал вор. — Аккуратно тянули. Уважаю.

— Режь.

— А может, лучше сперва на тот конец сходить?

— Режь, потом сходим.

Он перерезал. На тот конец мы сходили через десять минут и нашли там подрывную машинку, брошенную, с примотанными концами, и двоих сапёров, которые уходили от неё в город, но дойти уже не успели.

Мост мы держали до полудня. Немцы приходили за ним трижды, и трижды уходили, а на четвёртый раз через мост с того берега пошли наши, и стало можно заниматься городом.

Город оказался красивый и почти целый в центре — тесные улицы, площадь, дома в три этажа с лепниной и фигурными фронтонами, а над всем этим на горке собор. По этим улицам мы и работали до вечера, от подъезда к подъезду.

— Барокко, — сказал Колька на одном из перекрёстков, перезаряжаясь.

— Чего?

— Барокко, говорю. Восемнадцатый век.

— Ты патроны считай, восемнадцатый век.

Прибежал Гуляев с докладом, что второй взвод дошёл до площади и дальше не идёт, потому что дальше стреляют.

— А ты как думал? — хрюкнул я. — Обратно бегом. Передай: пусть держатся и никуда не лезут, я иду.

— Есть, — он развернулся и убежал, и бежал он действительно быстро.

За собором был квартал, где стояли немцы с двумя самоходками. Машины стояли в подворотнях, били вдоль улиц и никуда не двигались, потому что двигаться им было некуда и незачем.

— Плохой район, — сообщил я Мятлеву. — По улицам не пойдём. Пойдём через дома.

— Стены толстые.

— Значит, будем ломать.

Ломали ломами, кирками и толом, который Тюлькин аккуратно вез за нами и который наконец пригодился. Прошли три дома насквозь, вышли самоходке во двор сзади и сожгли её фаустом с семи метров — фаустов у роты теперь было четыре, потому что Тюлькин после Балатона отнёсся к вопросу серьёзно.

Вторая ушла сама, задним ходом, и на выходе из квартала её достали наши танкисты.

Гуляев бежал ко мне от Кольки с докладом, через открытое место, и бежал он правильно, зигзагом.

Зигзагами к 45-му году бегать научились все, а пулеметчики научились таких ловить — очередь почти перерезала нашего связного пополам.

— Чердак!!! — заорал Мятлев.

Чердак сняли из двух стволов за полминуты. Я подошёл к Гуляеву, когда Степан уже поднимался с колен и вытирал кровь связного с рук.

— Всё?

— Всё.

— Понял. Второй взвод, дальше по улице, не скучиваться.

Город взяли к вечеру двадцать восьмого. Ночевали мы в школе, на матрасах из соломы, и Тюлькин с двумя бойцами всю ночь таскал из немецкого склада на вокзале ящики, потому что склад никем не охранялся, а к утру мог найтись хозяин.

Двадцать девятого пошли дальше на запад. До границы оставалось километров пятьдесят по шоссе, и шоссе это было прямое, обсаженное деревьями. По нему всю осень и всю зиму что-то шло, потому что обочины были вытоптаны на десять метров в обе стороны.

Лагерь мы увидели с дороги, километрах в двадцати за городом. Сначала увидели ров. Он шёл поперёк поля, от рощи до самого шоссе. Глубокий, метра три с половиной, с отвесной стенкой на нашей стороне и пологой на немецкой. Противотанковый. Недокопанный — он обрывался посреди поля, и в месте обрыва стояла тачка.

Лагерь стоял в двухстах метрах: четыре барака, проволока в два ряда на кривых столбах, вышка, кухня под навесом. Ворот не было — их сняли, видимо, на дрова.

— Проверить, — скомандовал я. — Мятлев, ты справа. Колька, слева. Аккуратно, могли заминировать.

Мин не было. Никому не пришло в голову минировать это место, потому что тут нечего было беречь.

В бараках стояли нары в три яруса, и на нарах не было ничего — ни соломы, ни тряпок. В кухне под навесом стояли две печи с круглыми гнёздами, и котлов в гнёздах не было. Котлы забрали.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин от третьего барака. — Лопаты.

Лопаты лежали в штабеле у стены, под навесом, как кладут инструмент те, кто рассчитывает завтра выйти на работу. Тюлькин стоял и считал их, шевеля губами, и досчитал, и потом сказал вслух:

— Двести восемнадцать.

Никто не ответил. Ров я осмотрел сам. Его засыпали не весь, а метров на сорок, землёй из собственного отвала, наспех. Зимой земля была мёрзлой, и комья легли неплотно. Между комьями было видно.

Я постоял и посмотрел, потому что моя работа — смотреть и понимать, что произошло, и я понял, что тут произошло, за первые три секунды. Я знал про это место всё, кроме его названия. Знал заранее, за восемьдесят лет вперёд.

Шабанов подошёл, посмотрел вниз и отошёл. Отошёл шагов на двадцать, встал спиной и стоял так.

Калюжный не отошёл. Он снял шапку, подержал её в руке, потом надел обратно и сказал в сторону: