Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 60

Шабанов сидел у стенки, слышал уже на треть и трогал пальцами то место, где раньше были брови.

— Отрастут, — сказал ему Тюлькин.

— Чего?

— Отрастут, говорю!

— А, — Шабанов подумал. — А фауст мне где взять теперь?

— А фауст, Гриша, — Тюлькин присел рядом с видом человека, приступающего к делу всей жизни. — Фауст мы с тобой обсудим. У тебя чего в вещмешке осталось?

Мятлев подошел ко мне, когда уже темнело. Постоял, глядя на поле.

— Товарищ капитан, долго они еще так могут?

— Стратегического потенциала противника хватит до 45-го, — ответил я.

— Да я про щас, — уточнил он.

— А щас, полагаю, лучше не расслабляться до соответствующего приказа.

Он посмотрел на меня своим спокойным взглядом, ничего не спросил и пошел проверять посты. Я сел на дно окопа спиной к стенке, вытянул ногу, которая с утра тянула, и стал ждать, когда привезут горячее.

Вечером у костра сидели молча.

Первым заговорил Кабанов.

— Товарищ капитан. А чего это было?

— Ты про че?

— Ну вот это, — он повёл рукой. — Немцы ж драпали, нахер им наступать-то?

— Так деваться некуда, — пожал я плечами. — С одной стороны у них мы, с другой — союзники. Сидеть годами в обороне под блокадой со всех сторон они не могут. Бесконечно отступать — тоже. Я такое называю «контрнаступление от отчаяния».

— А если не выйдет?

— А если не выйдет — только отчаяние у них и останется.

Шабанов посидел, переваривая.

— Гля, — сказал он наконец. — Мужики. Мы, значит, сегодня последнее немецкое наступление отбили.

Рота приосанилась и расплылась в улыбках — до конца войны осталось совсем чуть-чуть.

Немец бился ещё неделю и выдохся. К пятнадцатому марта он остановился, а шестнадцатого встал совсем.

Семнадцатого мы пошли вперёд. Приказ мне зачитали накануне вечером, в блиндаже у Вострикова. Направление — на запад, вдоль Дуная.

Я посмотрел на карту.

— Товарищ майор, разрешите вопрос не по приказу?

— Валяйте.

— Мы идём на Дьёр?

— На Дьёр.

— А потом?

Востриков поднял глаза от карты.

— А потом, товарищ капитан, за Дьёром граница, — сказал он. — Австрийская. Вы карту дальше разворачивали?

— Разворачивал.

— Ну и что там дальше?

— Вена, — ответил я.

Востриков сложил карту.

— Вот и я про то же, — сказал он.

Роте я объявил утром, перед выходом.

Построил в шесть, в темноте:

— Идём на запад. Ближайшая задача — Дьёр. Дальше граница.

По строю прошло движение.

— Какая граница? — спросил кто-то из молодых.

— Австрийская, — не оборачиваясь ответил Мятлев. — Германия, считай.

Строй загудел.

— Тихо. Разговоры потом. Сейчас проверка снаряжения, выход через сорок минут.

Строй начал расходиться.

Глава 25

Немец отходил, и отходил грамотно. Взрывал за собой мосты, оставлял на перекрёстках заслоны по десять-пятнадцать человек с пулемётом, и заслоны эти дрались всерьёз, потому что им платили не за то, чтоб остановить дивизию, а за то, чтоб она задержалась на сорок минут.

Рота шла головным дозором. Двое суток мы только и делали, что находили эти заслоны раньше, чем в них въезжали наши колонны.

Двадцатого дорогу нам закрыл канал, метров восемь поперёк, с бетонными стенками и дамбой. Мост через него был цел, и это меня сразу насторожило.

— Не нравится, — согласился Калюжный, лёжа рядом в бурьяне. — Целый.

— Значит, они по нему ещё пойдут.

— Или ждут, шоб мы по нему пошли.

В бинокль было видно, что у дальнего съезда стоит противотанковая пушка, укрытая ветками, и при ней ходят четверо. Ещё двое сидели под дамбой, у самой воды, и вот эти двое были интереснее всего, потому что просто так под мостом не сидят.

— Провод где-то там, — решил я. — Петро, бери первый взвод, шуми справа, от рощи. Мне нужно, чтоб они все смотрели туда. Лунарь, Шульга, Шабанов — за мной, по камышу.

— А если они рванут раньше?

— Тогда будем строить новый мост.

Камыш был прошлогодний, ломкий и мокрый снизу. Мы прошли по нему сто сорок метров за двадцать минут. Калюжный начал шуметь ровно в тот момент, когда я поднял руку.

Пушка развернулась вправо. Четверо у пушки стали заняты, а двое под дамбой полезли наверх смотреть, что происходит, и один из них потянул за собой провод, чтоб не запутался.

Первого снял Лунарь ножом со спины — как обычно, тихо. Второй успел обернуться, и его взял на себя Шабанов — просто поймал за шинель и уронил головой на бетон с полутора метров. Бетон выдержал.

— Провод, — показал я.

Шульга перерезал провод в двух местах и отрезанный кусок закинул в воду — привычка, которой я его научил под Балатоном и которая мне нравилась.

Расчёт у пушки мы закидали гранатами по отработанной схеме: моя, потом через две секунды Шабанова, потом сразу Лунарь добавил третью в щель между станинами. После этого осталось спуститься под мост и вытащить оттуда ящики, которых оказалось шесть.

— Товарищ капитан, а тол куда? — спросил Шульга.

— Тюлькину. Он найдёт куда.

Мост мы сдали подошедшим сапёрам вместе с покоцанной гранатами пушкой, шестью ящиками тола и двумя пленными, которые сдались сами, увидев, что происходит с теми, кто не сдаётся.

Дальше два дня было пусто. Немец уходил быстрее, чем мы успевали его догонять, и на дорогах стояли брошенные машины — целые, исправные, с пустыми баками. Тюлькин ходил вокруг них с лицом человека, которому показали склад и не дали ключей.

— Товарищ капитан, ну хоть одну!

— Чем заправишь?

— Найду.

— Найдёшь — бери.

Он не нашёл, но искал до темноты.

Двадцать четвёртого нам дали сутки. Село было целое, пустое наполовину, и во дворе того дома, где встал второй взвод, лежало бревно — длинное, ошкуренное, приготовленное кем-то под стропила.

Шабанов увидел его раньше, чем поставил вещмешок, и заорал через весь двор:

— Товарищ капитан!

— Вижу.

— Так это ж…

— Вижу, Гриша. Ставь.

Бревно подняли на два чурбака, и через полчаса вокруг него стояла половина роты. Шабанов, слышавший к этому времени уже почти нормально, но по-прежнему переспрашивавший всё, что ему было невыгодно услышать, закатал рукава и оглядел молодых с видом полкового командира.

— Так. Кто у нас немца бросал?

— Шульга бросал, — сообщили из толпы.

— Шульга, выходи. Показывай.

Шульга вышел, порозовел и показал. Показал плохо — руками, без бедра, и Шабанов тут же уронил его в грязь, беззлобно и очень быстро.

— Вот так не надо. Кто скажет, почему не надо?

— Потому что в грязи лежит, — предположил Кабанов.

— Потому что он меня тянул, а надо было под себя подсаживать. Ещё раз. Гуляев, иди сюда.

— А чего сразу я?

— А ты лёгкий. Тебя кидать удобно.

— Так меня и в связные за это взяли, — пожаловался Гуляев роте. — Лёгкий, быстрый, беги, Гуляев. А я, между прочим, тоже кидать хочу!

— Хочешь — научу, — пообещал Шабанов и кинул его.

Они делали это до темноты. Тюлькин стоял с краю и что-то тихо говорил соседу, и я даже проверять не стал — я и так знал, что он принимает.

— Товарищ капитан, — подошёл ко мне Шабанов, вытирая руки о штаны. — А вы не хотите?

— Мы с тобой уже боролись.

— Так то когда было?

— Гриша.

— Ась? — приставил он ладонь к уху и вздохнул. — Не слышу.

Двадцать шестого, на подходе к Дьёру, дорога пошла вдоль длинного холма, и на холме, на самой макушке, стоял монастырь.

Его было видно километров за пятнадцать — башня, стены, длинный корпус с окнами в два ряда. На башне висело белое полотнище с красным крестом, здоровое, метров шесть, привязанное за углы.

— Тю, — сказал Калюжный. — А это шо?

— Это аббатство, — сказал Колька, приподнявшись в кузове. — Бенедиктинское. Ему лет тысяча.

— Откуда знаешь?