Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 59
— Живой⁈
— Чего⁈
— Живой, спрашиваю?!!
— Чего?!!
Я показал ему большой палец. Он показал в ответ и заорал на всю траншею так, что услышали, наверное, и немцы:
— ГОРИ-И-ИТ!!!
— Горит, — согласился я.
— ЧЕГО?!!
— Ниже сядь, дурак, — я вдавил его ладонью на дно.
Дымный столб от танка встал над траншеей отличным ориентиром, и немцы этот ориентир заметили раньше, чем я успел развести людей. Мины пошли через полминуты — густо, по всей линии, с недолетом и с перелетом, а потом легли по месту. Я сидел, вжавшись в стенку, открыв рот, и считал промежутки. Восемь секунд. Восемь. Семь. Восемь.
Между третьим и четвертым разрывом я поймал себя на том, что оглядываюсь вдоль траншеи — не стоит ли кто.
Никто не стоял.
Мины кончились так же, как начались. Я поднялся, вытряс землю из-за воротника и пошел по линии.
Ячейку Степан откопал — боец из мятлевских, живой, но с рукой, повернутой не в ту сторону. Медик уже вязал ему шину из двух планок от ящика.
— Жить будет?
— Будет. Отвоевался только.
— Ну и хорошо.
Дальше лежали двое, которым Степан ничем помочь уже мог. Один из третьего взвода, второй из моих, из пополнения,
— Тюлькин, патроны!
— Считаю, товарищ капитан, — Тюлькин шел мне навстречу вдоль траншеи с двумя вещмешками. — У Мятлева по семьдесят на ствол, у третьего взвода по сорок, потому что они лупят как не в себя. Гранат двадцать две на роту. Надо было еще фаустов выменять, — вздохнул он.
— Ты лучше вон, — я кивнул на горящий танк. — Трофейное имущество оприходуй.
— Не смешно, товарищ капитан.
— А я не шучу.
За сараем, где стояли артиллеристы, было тихо, и взявшая сегодня первый танк пушка лежала на боку с развороченной станиной. Расчета рядом не было ни в каком виде, значит успел сменить позицию.
Я посмотрел на часы — трофейные, швейцарские, с чужой гравировкой. Двадцать минут девятого.
— Всем перезарядиться и оправиться! — крикнул я вдоль траншеи. — Двадцать минут! Кто хочет курить — курите сейчас, потом будет некогда!
— А кто не курит? — спросил кто-то из молодых.
— А кто не курит, тот копает!
Курильщики копали и курили одновременно — дураков нет.
Вторая волна немцев пошла через полчаса. Танки — три штуки и две самоходки — встали в километре и начали работать по траншее прямой наводкой, аккуратно, по одной ячейке. А пехота пошла правее, вдоль мелиоративной канавы, которая шла от дороги наискось прямо к нашему правому флангу и упиралась в него метрах в шестидесяти от крайнего окопа.
Прибежал связной от Кольки — мальчишка, из тех же, что пришли двадцатого.
— Товарищ капитан! Товарищ младший лейтенант докладывает: немец в канаве, накапливается! Их там уже до взвода!
Я высунулся и посмотрел. Канава была заросшая, глубиной в рост, и по ней они шли, как по трубе, — ни одного нам не видно, и стрелять некуда.
— Понял. Передай: огонь не открывать, пока не полезут. Пусть накапливаются.
— Есть!
— Стой. Скажи ему: гранаты собрать со взвода и держать при себе.
Мальчишка убежал.
— Петро, Лунарь, Шульга — за мной. Шабанова возьмите, только орите ему в ухо.
Шабанов пошел, ничего не расслышав, зато с очень довольным лицом. По дороге он тыкал пальцем в горящий танк и объяснял всем встречным, что это его, а встречные кивали — попробуй такой огромной туше не кивнуть.
По ходу сообщения мы вышли на правый фланг, к Кольке. У них уже было тесно: третий взвод сидел на дне, гранаты выложены на бруствер рядком, и Колька шепотом раздавал, кому в какую сторону.
— Сколько до канавы?
— Шестьдесят, — Колька показал подбородком. — Как полезут — им еще шестьдесят бежать.
— Не полезут. Они выйдут не здесь, — я показал вдоль канавы, туда, где она подходила к траншее почти вплотную и обрывалась в старую воронку. — Они выйдут вон там и сразу окажутся у нас в мертвой зоне. У них теперь эта канава вместо дороги, и ходить они по ней будут, пока мы им ее не закроем.
— Так надо туда…
— Надо. Пошли.
Мы прошли по траншее до поворота. Дальше начиналась воронка — старая, метра три поперек, глубокая, с оплывшими краями, и в ней сходились канава и наш окоп.
— Гранаты, — сказал я. — Шульга, две. Петро, две. Лунарь, две. Я бросаю первым, Петро — через две секунды, дальше Шульга. Лунарь — в запас, по моей команде. Гриша!
Шабанов посмотрел на меня. Я показал ему пальцами: сначала я, потом Калюжный, потом Шульга. Показал два пальца — две секунды. Потом показал на воронку. Борец кивнул, снял с пояса свои и положил перед собой на бруствер.
— Слушаем, — скомандовал я.
Слушали. В канаве шуршало и позвякивало — железо о железо, кто-то поправлял снаряжение, кто-то оступился на глине. Голосов не было, они шли молча и правильно.
— Los, — сказал кто-то в канаве совсем близко.
Я бросил. Ровно через две секунды бросил Калюжный. Первая рванула в канаве, вторая легла за поворотом, дальше, и оттуда закричали. Шульга бросил третью с опозданием на секунду, но в нужное место, и она попала уже в тех, кто побежал назад.
— Лунарь!
Вор бросил две подряд.
— Все, — сказал я. — Вперед. К воронке.
Мы прошли до воронки, и там из нее полез первый. Он вылез хорошо, быстро, с автоматом наизготовку, и первым увидел не меня, а Шульгу, потому что Шульга был ближе. Дальше немец сделал единственное, что мог сделать — шагнул на него и попытался ударить прикладом.
Шульга поднырнул под приклад, поймал его за руку и за отворот, довернул бедро и бросил — единственный прием, которому успел научить салаг Шабанов. Немец улетел вниз с очень удивленным лицом, и я застрелил его уже в воронке.
Шабанов, стоявший в трех шагах, ничего не слышал, но все видел. Он показал Шульге большой палец и, не рассчитав громкости, проорал на всю нейтралку:
— ВОТ ТАК!!! А НЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО!!!
— Тише!!! — заорал я ему в ухо.
— ЧЕГО⁈
Из канавы полезли еще двое. Первого снял Калюжный, второго я. Дальше оттуда пошла очередь наугад, поверху, и мы легли, а Лунарь, лежа, аккуратно закатил в канаву последнюю гранату — именно закатил, по глине, чтоб не отбросили.
После нее в канаве стало тихо, и через минуту оттуда пошли назад — согнувшись, задом, волоча своих.
— Уходят, — сказал Колька, высунувшись.
— Ниже, — я дернул его за ремень.
Пуля из траншеи выбила кусок бруствера в ладони от его каски. Он сел на дно, посмотрел на меня и ничего не сказал.
Танки за это время подошли на четыреста и продолжали работать по ячейкам. Одна самоходка сползла с дороги и пошла в обход, слева, тем же путем, каким утром прошел второй — вдоль соседской траншеи, зная, что там ничего противотанкового уже нет.
— Петро.
— Бачу, — Калюжный уже вставлял мортирку. — Нехай тильки боком повернется.
— Он повернется. Ему по канаве не пройти, там мелко. Он пойдет через горку. Самоходка пошла через горку, и на горке подставила борт.
Калюжный лег на спину, уперся, выдохнул и выпустил. Граната вошла в борт над катками, и самоходка встала. Экипаж выскочил сразу, весь и живой, и побежал к своим, а мы не дали им это сделать.
— От так, — сказал Калюжный, поднимаясь и отряхивая тельняшку. — Главный истребитель брони на этом участке — хто?
— ЧЕГО⁈ — заорал Шабанов.
— Та ничо!
Немцы попробовали еще раз в половине двенадцатого, уже без огонька: пехота дошла до двухсот метров, залегла и лежала, постреливая. Мы постреливали в ответ и экономили патроны. Я посмотрел на часы в двенадцать, потом в час — ничего не изменилось. Потом танки начали пятиться — сначала два, потом остальные — и пехота потянулась за ними, короткими, теми же перебежками, только теперь в другую сторону.
Стрелять им вслед никто особо не рвался. Не потому что жалко, а потому что патронов оставалось по два десятка на ствол, а завтра они пойдут снова.
К вечеру над полем стоял дым от двух танков. Мы вытащили своих из ячеек и положили на бруствер, в ряд, головами к востоку. Их было девять. Раненых Степан отправил в тыл на подводе, а троих легких оставил, потому что они сами попросили остаться, и я разрешил.