Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 58
— Глубже! — орал Мятлев на своих. — Глубже, я сказал! По грудь! По грудь, а не по пояс!
— Товарищ младший лейтенант, земля мёрзлая!
— А танку на это плевать!
Объяснял я вечером, сам:
— Смотрите. Танк по мелкому окопу пройдёт, провернётся на нём, и вас раздавит. А если окоп глубокий и узкий — засыплет, но не раздавит, и вы вылезете. Разница между глубоким и мелким — это ваша жизнь. Копайте.
— А если он провернётся, а окоп глубокий? — спросил Шульга.
— Тогда тебя засыплет, и ты будешь откапываться руками.
— А если не откопаюсь?
— Тогда тебя откопают верные боевые товарищи, — отмахнулся я. — Копай, не трепись.
Немцы дошли до нас восьмого марта. Рота была не против, несмотря на объяснимую тряску в рядах новичков — поздравления дамам все под руководством политрука успели отправить заранее, а это сейчас самое главное.
Началось в шесть утра, с сорокаминутной обработки наших позиций артиллерией. Я сидел на дне окопа спиной к стенке, и вокруг сидела рота.
Напротив, в двух метрах, сидел Шульга и держал винтовку обеими руками. Лицо у него было белое, а мне белые лица не нужны.
— Шульга.
Он не услышал.
— Шульга!
Он повернул голову.
— Первый раз?
Он кивнул.
— Не бойся, — сказал я. — Это не по тебе.
— Не боюсь, товарищ капитан! — конечно же заявил он, но нервно спросил. — А по кому⁈
— Ни по кому. Они бьют по площади, они не знают, где ты сидишь. Твоя задача — сидеть и не вылезать.
— А потом?
— А потом полезут танки, и вот тогда начнётся твоя работа.
Он подумал.
— Товарищ капитан, а вам страшно?
— Мне неуютно.
— А это как?
— Это когда страшно, но привык.
Танки пошли в шесть сорок пять. Девять штук на нашем участке, и шли они медленно — метров по десять, останавливаясь и стреляя.
За ними шла пехота.
— Приготовились!!! — заорал я вдоль окопа. — Пехоту отсекать! Танки не ваша забота, танками занимаются артиллеристы! Ваше дело пехота! Поняли⁈
— Поняли!!!
— Не поняли! Повторить! Кто наша цель?!!
— Пехота-а-а!!! — заорал окоп.
Первый танк подошёл на четыреста метров, и его взяли артиллеристы с фланга, из-за сарая, в борт. Он загорелся не сразу. Сначала встал, потом из него полезли, и полезших срезал Пшеничный.
Второй прошёл дальше — дошел до окопа слева от нас, в полосе соседей, развернулся и пошел вдоль. Я это видел. Соседи не выдержали — двое выскочили из окопа, побежали назад, и обоих срезала идущая за танками пехота.
— Не вставать!!! — орал я. — Всем сидеть!!! Кто встанет, тому ***!!! Сидеть!!!
Третий танк шёл прямо на нас. Я смотрел, как он подходит, считал метры, а рядом Шульга смотрел на него и не мог отвести глаз.
— Голову вниз! — рявкнул на него я.
— Товарищ капитан…
— Голову вниз и держись за стенку, мля!!!
Он опустил голову. Нас накрыла тень, посыпалась земля. Танк проезжал над нами секунд пять, обдавая землей, рёвом, лязгом, запахом выхлопа, а мы сидели, держась за стенку и не открывая глаз.
Потом стало светло. Я поднял голову. Танк уходил дальше, в тыл, и там им займутся те, кому положено.
— Шульга!
Куча земли слева от меня зашевелилась. Он выкопался сам. Вылез, отплёвываясь, весь чёрный, и первым делом выхватил из земли винтовку.
— Живой?
— Живой!!! — заорал он и вдруг засмеялся, страшно и не своим голосом.
— Тихо!!! — заткнул я его и влепил пощечину.
Он замолчал, лупая на меня медленно проясняющимися глазами.
— Пехота идёт, Шульга, — указал я на сектор. — Работай давай!
Он повернулся, вскинул винтовку и начал работать.
Пехота шла за танками, прикрываясь корпусами. Шли грамотно — короткими перебежками, от воронки к воронке, и между перебежками ложились так, что видно было каску и ствол.
Я лег на бруствер и взял снайперку. Первым выбрал того, кто махал рукой. Он шел третьим слева, приседал за кормой и оттуда показывал своим, куда смещаться. Ветра почти не было. Я выдохнул, нажал, и он сел на землю, а потом лег.
Вторым — расчет, тащивший пулемет в воронку метрах в трехстах. Первого номера снял, когда он ставил сошки. Второй залег за ним и больше не поднялся, а пулемет так и остался торчать на краю воронки.
— Кабанов! — крикнул я вправо. — Воронка на два часа, триста! Не давай подобрать!
«Дегтярев» отозвался короткой.
Справа, из-за поворота траншеи, работал Пшеничный. Редко, по выстрелу в полминуты, и после каждого кто-то в поле переставал шевелиться.
— Третий взвод, короткими!!! — орал Колька метрах в сорока правее.
Голос у него был выше обычного, но команды шли правильные:
— Не частить!!! Куда высунулся, дурак⁈ Ниже!!!
Слева, у Мятлева, ударили разом — значит, до них дошли на полторы сотни метров. Немцы залегли и начали переползать. Пехота у них была не новая, обстрелянная, лишний раз не отсвечивающая, и ждать, что цепь сама встанет во весь рост, не приходилось.
Мимо меня, пригибаясь, протиснулся Шабанов — с трубой за спиной. Фауст этот он приволок еще из Будапешта, выменял за дорого, а рота сначала смеялась, потом привыкла и перестала.
— Гриша, куда?
— К третьему взводу, товарищ капитан! Там ближе!
— Стой здесь.
— Так там же…
— Стой здесь, я сказал!
Он остался. Танк, который прошел над нами, ушел в тыл метров на двести и там встал. Я косился на него, не забывая стрелять, и ждал, пока те, кому положено, разберутся с этой проблемой. Не разобрались. Он постоял, покрутил башней, будто прикидывал, стоит ли, и пошел обратно.
— Вертается, — сказал Калюжный, приподнявшись рядом. — Вась, он зараз траншею утюжить начнет.
— Будет.
Танк развернулся кормой к своим, забрался левой гусеницей на бруствер и пошел вдоль нашей траншеи. Земля с бруствера потекла в окоп сплошняком.
— Разойдись!!! — заорал я вдоль линии. — От бруствера отойти!!! В ходы сообщения!!!
Люди посыпались вправо и влево, кто куда успевал. Кто-то не успел — крайнюю ячейку сложило вместе с бойцом, и я увидел только, как мелькнули сапоги.
— Степан!!! — крикнул я. — Третья ячейка от угла!!!
Медик уже полз туда с лопатой. Калюжный лег на спину в траншее, упер приклад в грунт и выпустил мортирку. Винтовочная граната ушла танку в лоб, лязгнула и срикошетила куда-то вверх, в белый свет.
— Мимо, — сообщил он мне и полез за второй.
— Не успеешь.
— Успею.
— Не успеешь, Петь. Гриша!!! Фауст!!!
Шабанов уже стаскивал трубу с плеча.
— Планку подними! Не эту, ту, которая с прицелом! Кнопку не жми пока!
— Поднял!!!
— Ближе пусти! Тридцать метров, не раньше! Пропусти его и бей в корму, в жалюзи!
— Понял!!!
— Сзади освободи!!! — я развернулся в траншею. — Сзади трубы никого!!! Прожжет насквозь!!!
Тюлькин отвалился в сторону раньше, чем я договорил, и утащил за шиворот Шульгу. Танк шел на нас, кроша бруствер и заваливая пулеметом окоп, и на секунду мне стало очень интересно, из какой он дивизии и знает ли механик, что за ним по траншее идет борец с трубой. Танк был четверка, старая, с экранами, и экраны на бортах висели через один.
Он прошел мимо. Шабанов встал на колено, поймал в планку корму и нажал. Хлопнуло — будто кто-то с размаху ударил ладонью по пустой бочке. Из трубы назад ударило пламя, лизнуло стенку траншеи и обуглило чей-то брошенный вещмешок. Шабанова отбросило на спину.
Танк проехал еще метра три и встал. Из моторного отделения пошел дым — сначала белый, потом черный и жирный, а через несколько секунд там рвануло изнутри, и над жалюзи поднялось пламя в человеческий рост.
Люки открылись. Первый вылез из башни и лег обратно на броню, поймав пулю от Пшеничного. Второй выпрыгнул с левого борта и побежал, и бежал он уже горящим, и ему было совершенно все равно, что мы по нему работаем.
Шабанов сидел на дне траншеи, держась ладонями за уши. Лицо у него было красное, как после бани, а бровей не было вообще.