Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 54

В путеводителе было написано, что на набережной стоят дворцы, а по набережной шли развалины. Написано, что через Дунай перекинуто семь мостов, и мосты эти — гордость города, и особенно хорош Цепной. Мостов не было ни одного: немцы взорвали все семь, уходя из Пешта. Написано, что в Городском парке есть купальни и каток. Каток был. На нём стояла разбитая зенитная батарея.

Пешт мы брали с востока, квартал за кварталом, и это была работа, которой я не пожелаю никому. Городской бой — это не бой. Это сумма очень маленьких боёв, каждый из которых идёт за одну комнату, и в каждом из них можно погибнуть.

Один дом мы могли брать шесть часов. Схема выработалась к третьему дню и дальше не менялась. Сначала артиллерия прямой наводкой бьёт по первому этажу, чтобы выбить пулемёты из окон. Потом штурмовая группа заходит — не через дверь, потому что дверь простреливается, а через пролом, который делают той же пушкой или взрывчаткой.

Дальше идут снизу вверх, комната за комнатой, гранатами. Гранат уходило столько, что Тюлькин перестал их считать и начал возить ящиками.

— Товарищ капитан, — сказал он мне на седьмой день. — Я за январь выдал больше гранат, чем за весь сорок четвёртый год.

— Верю.

— Так а я не жалуюсь, — уточнил Тюлькин. — Я просто удивляюсь.

Восьмого января мы брали дом на углу. Дом был доходный, шестиэтажный, с внутренним двором-колодцем и с двумя подъездами. Немцев в нём было человек сорок.

Пушку подтащили к восьми утра. Сорокапятка, прямой наводкой, с восьмидесяти метров — она била по окнам первого этажа, а мы лежали за углом и ждали.

— Пролом! — крикнул я. — Бей в простенок, левее второго окна!

Наводчик перенёс. Шесть снарядов в одну точку, и в стене открылась дыра метра полтора.

— Первая группа — за мной!

В дыру пошли восемь человек. Внутри была квартира: обои в цветочек, буфет, опрокинутый стол, а на полу лежали двое немцев, которых достало через окно.

— Дверь в коридор не открывать! — крикнул Мятлев. — Стена!

Он был прав: дверь наверняка держали с той стороны. Мы пробили стену в соседнюю квартиру ломом и кувалдой, которые Тюлькин возил в грузовике именно для этого, и ушли туда через дыру, минуя коридор. Так и шли: не по коридорам, а сквозь стены, из квартиры в квартиру.

На третьем этаже нас встретили. Немцы додумались до того же и пробили стены навстречу. Мы столкнулись с ними в чьей-то спальне, у пролома, с трёх шагов. Я успел упасть вбок, за шкаф. Шкаф был платяной, дубовый, и пули шли сквозь него навылет, только теряя направление.

— Гранату!

Шабанов бросил в пролом. Рвануло, из пролома вынесло пыль, штукатурку и чью-то руку. Мы вошли следом.

В спальне было четверо — трое лежали, а четвёртый сидел у кровати и держался за живот. Я его добил, потому что тащить его вниз с третьего этажа было некому, а на полу он бы мешал.

Дальше пошли к лестнице. Лестница — самое паскудное место в доме. Она простреливается сверху вниз вся, целиком, через пролёт, и укрыться на ней негде.

— Кабанов, дымовую наверх!

Дым пошёл вверх по пролёту, а немцы принялись стрелять в него. Стреляли добросовестно, забив на то, что происходит снаружи. Лунарь поднялся на этаж выше по наружной пожарной лестнице и вошёл с балкона.

Я услышал сверху две короткие очереди и звук падения.

— Чисто! — крикнул он сверху. — Товарищ капитан, тут ещё двое было, они на балконе сидели, ждали!

Шестой этаж брали в час дня.

К этому времени в доме кончились целые стены, и мы ходили по нему насквозь, как по решету, и в квартирах вперемешку лежали немцы, битая мебель и вещи людей, которые тут когда-то жили.

Последних четверых взяли на чердаке. Они сидели за трубой, патронов у них не было совсем, поэтому, когда мы вылезли на чердак, они подняли руки.

Один был совсем мальчишка, лет шестнадцати, в шинели не по росту.

— Гитлерюгенд, — оценил Мятлев. — Их тут много.

— Вниз их. Всех четверых.

Двенадцатого января мы взяли квартал у Восточного вокзала.

Начали в семь утра. Закончили в одиннадцать. После этого я развернул на капоте сгоревшей машины план города, положил рядом линейку и стал мерить.

— Сколько? — спросил Мятлев.

— Погоди ты.

На всякий случай пересчитал дважды:

— Сто десять.

— Чего сто десять?

— Метров. За четыре часа.

Мятлев посмотрел на план, потом на улицу, потом на меня.

— Восемь домов, — сосчитал он.

— И двадцать один этаж, — добавил Тюлькин, который стоял рядом с тетрадкой. — Товарищ капитан, потери давать?

— Давай.

— Четверо убитых. Девять раненых, из них трое остались в строю.

Я сложил путеводитель.

Сто десять метров.

— Товарищ капитан, — сказал Кабанов от стены, где он сидел и заматывал руку тряпкой. — А до Дуная отсюда сколько?

Я не стал доставать план обратно и посоветовал:

— Не считай.

В два часа мы стояли перед следующим домом и не могли к нему подойти. Дом был угловой, пятиэтажный, и немцы держали его весь. Двор простреливался, подъезд простреливался, а к торцу подойти было нельзя, потому что торец выходил на площадь. Лунарь лежал рядом со мной за грудой камня и смотрел вверх.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— А зачем нам вообще низ?

— В смысле?

— Крыши, — сказал он и показал подбородком. — Вон, глядите. Наш дом, потом этот, потом тот. Они впритык стоят, брандмауэр в брандмауэр. По кровле пройти можно.

А «брандмауэр» это не компьютерное слово разве? Видимо нет — до ближайшего Windows полсотни лет.

Я посмотрел. Кровли действительно шли одна в другую, только вторая была выше первой метра на два.

— Там перепад.

— Так там пожарная лестница, — сказал Лунарь. — Видите скобы? Ржавые, но держат, я такие знаю.

— А если не держат?

— Тогда я упаду, — поморщился Лунарь. — Но они держат.

— Сколько тебе надо людей?

— Троих. Лёгких. Гриша не пойдёт, у него кровля провалится, он тяжёлый.

— Слышу вообще-то! — отозвался Шабанов из-за камня.

— Так я ж не в обиду, Гриш, я ж как есть.

Они ушли в четырнадцать двадцать. Мы ждали двадцать три минуты, и всё это время я слушал крышу и ничего не слышал, потому что и нечего было.

В четырнадцать сорок три на пятом этаже углового дома вылетело окно, и оттуда полетело вниз одетое в немецкое тело.

— Пошли! — заорал я.

Дом мы взяли за сорок минут, сверху вниз, зажав врага между собой и Лунарём.

Гацоев в городе работал иначе. Пятнадцатого января, перед очередным домом, он лёг рядом со мной, посмотрел на фасад секунд десять и сказал:

— Третий этаж. Крайнее слева.

— Почему крайнее слева?

— Оттуда весь двор виден, — сказал он. — И лестница за спиной. Уходить удобно. Я бы там сел.

— А вон то, в середине? Оно больше.

— В середине сидит дурак, — объяснил Гацоев. — Из середины двор виден наполовину, а уходить через весь коридор.

Я дал в крайнее левое окно из противотанкового ружья.

Оттуда вылетел пулемёт.

— Тембол.

— Что?

— Как ты это делаешь?

Гацоев пожал плечами.

— Так же, как на склоне, — сказал он. — Смотришь, где ты бы сел. Дом или гора — разницы нет. Человек везде одинаковый: хочет видеть много, а уходить быстро.

Восемнадцатого января мы вышли к забору. Забор был дощатый, высокий, метра три. Он шёл поперёк улицы и дальше, вдоль домов, огораживая несколько кварталов. В заборе были ворота.

Ворота стояли открытые настежь, и створка одна висела на одной петле.

— Часовых нет, — сказал Мятлев.

— Вижу.

— Товарищ капитан, это что?

Я знал что.

— Заходим, — сказал я. — Оружие не вскидывать. Идём медленно.

Мы прошли в ворота и остановились. Улица за забором была узкая. По ней шёл человек — шёл медленно, держась за стену, и на нём было пальто, надетое поверх ещё одного пальто, а на ногах намотаны тряпки.

Он нас увидел. Остановился и неподвижно смотрел на нас. Я понял, что он не понимает, кто мы. Он смотрел на нас так, как смотрят на что-то, чего быть не может.