Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 51

Дальше уже было просто: с третьего этажа мельницы вторая точка в насосной просматривалась как на ладони, и Пшеничный, которого я подтащил туда через двадцать минут, снял её расчёт четырьмя выстрелами.

Полк пошел по мосту уже к обеду.

К Дунаю мы вышли в конце ноября, южнее Будапешта.

Дунай оказался большим. Не Днепр с его лиманом, конечно, но добрые полкилометра с быстрым течением, а на том берегу немцы, которые за четыре месяца стояния крепко вгрызлись в землю и как следует всё пристреляли.

— Опять, — сказал Калюжный, глядя на воду.

— Что опять?

— Опять река, — он вздохнул. — Днепр, Днестр, теперь вот эта. Васько, ты заметил, шо мы всю войну через воду лазим?

— Заметил.

— И шо характерно, — продолжал Петро. — Завжди ночью и завжди на чём попало.

Через реку нас перебрасывали в ночь на второе декабря, и перебрасывали снова моряки, и Калюжный снова был счастлив.

Перед погрузкой я собрал роту и сказал:

— Товарищи туристы!

— Ну! — оживился Шабанов.

— Река, которую вы видите, называется Дунай. Вторая по длине в Европе. Течёт через десять стран.

— Через сколько⁈

— Через десять. Начинается в Германии, кончается в Чёрном море. Поэтому, товарищи туристы, берега и русло Дуная обильно политы кровью славных воинов, которые веками резали друг дружку.

Рота осмысляла.

— Так это ж, — сказал Шабанов медленно. — Выходит, вода, которая тут, она потом… туда?

— Туда.

— В Одессу?

— Мимо Одессы.

— Ни хрена себе, — потрясённо сказал Шабанов. — Товарищ капитан, а можно я в неё чего-нибудь брошу? Ну, чтоб доплыло.

— Бросай.

Он подумал, порылся в карманах и достал ту самую щепку, которую Тюлькин отковырял от моста на румынской границе и благополучно проиграл борцу в домино.

— От нас, — добавил напутствие Шабанов и швырнул щепку в Дунай.

Щепка булькнула и пошла вниз по течению. Я стоял и смотрел, как она уходит, и думал о том, что в отличие от щепки, нам идти придется против течения.

Глава 22

Декабрь начался с того, что мы временно переквалифицировались в моторизованную часть — полк пересадили на машины. Лично нашей роте перепало два трофейных грузовика и один «виллис», и на этих трех колымагах нас повезли на северо-запад, в обход Будапешта с юга.

Такого темпа у нас не было ни разу за войну. Немецкий фронт здесь прорвали, в дыру пошли наши. Шли мы по двадцать-тридцать километров в сутки, и главной задачей было не воевать, а успевать.

Хуже всего приходилось Тюлькину.

— Товарищ капитан! — орал он мне из кузова на ходу. — Так же нельзя!

— Чего нельзя?

— Быстро нельзя! Я ж не успеваю ничего!

— Чего ты не успеваешь?

— Ничего! — с отчаянием повторил Тюлькин. — Мы вчера мимо склада проехали! Мимо! Не останавливаясь!

Одиннадцатого декабря мы случайно (и от этого особенно приятно) взяли штаб. Разведдозор — Лунарь с тремя на «виллисе» — вернулся в четыре часа дня и доложил, что впереди, в километре, стоит усадьба, вокруг неё десятка полтора машин, ходят офицеры, и на въезде шлагбаум с двумя часовыми.

— Флаги есть?

— Есть! Два. И антенны на крыше, товарищ капитан, штуки четыре.

Четыре антенны — это не рота и не батальон.

— Сколько охраны?

— Видел человек двадцать. Плюс шофёры. Манатки пакуют.

Я посмотрел на часы. Полк подойдёт часа через три, но через те же три часа враги уедут.

— Гацоев, Мятлев, Колька — ко мне.

Сложившийся за четыре минуты план был простым и наглым.

— Идём на машинах. По дороге, открыто, как есть. У нас два немецких грузовика, у меня трофейная шинель, у Лунаря их же пилотка. Никто не будет разглядывать, кто едет, потому что все три дня по этой дороге ездят все подряд.

— А шлагбаум? — спросил Мятлев.

— А перед шлагбаумом мы не тормозим.

— Совсем?

— Совсем.

Мятлев подумал.

— Понял, — сказал он.

Поехали в пять, в сумерках, что было очень кстати. Я сидел в кабине первого грузовика в трофейной шинели и с трофейной фуражкой на коленях, а машину вёл Кабанов, который на немца не походил вообще ничем, но сумерки скрывали этот его недостаток.

Триста метров. Двести.

Часовой у шлагбаума поднял руку.

— Не тормози, — сказал я.

— Так он же…

— Не тормози, Кабанов. Прибавь.

Кабанов прибавил. Часовой понял поздно — шага за четыре — но успел только отскочить, а шлагбаум мы снесли вместе со стойкой. Деревяшка улетела куда-то вбок.

Дальше стало быстро.

Второй часовой начал разворачивать винтовку, и его снял Лунарь из кузова, на ходу, а мы влетели во двор усадьбы, где стояли машины и где было полно народу.

— Всем из кузова!!!

Двадцать шесть человек ссыпались во двор в четыре секунды. Немцы во дворе еще секунд пять не понимали кто это к ним приехал, и эти пять секунд решили всё: шофёры сидели по кабинам, охрана толклась у крыльца без оружия в руках, а те, кто с оружием, стояли не там, где нужно.

Я отработал по крыльцу и снял двоих на ступенях. Гацоев со своими сразу ушёл влево, к флигелю, откуда могли выскочить, и правильно сделал — оттуда и выскочили, и «гацоевцы» их встретили.

Мятлев брал машины: подходил к кабине, открывал дверь и вытаскивал шофёра за шиворот, и трое из четверых даже не сопротивлялись, потому что у шофёров в руках баранка, а не автомат.

Шабанов с Кабановым вынесли парадную дверь. Я вошёл третьим.

В доме была лестница, на лестнице стоял немецкий обер-лейтенант с пистолетом, он выстрелил в меня и промахнулся, и я его снял очередью снизу вверх.

Дальше был коридор. За первой дверью оказалась столовая, и в столовой был накрыт стол. Скатерть. Фарфор. Свечи в подсвечниках. Гусь, разрезанный наполовину, вино в графине, хлеб в корзинке. И девять человек в мундирах, которые ещё три секунды назад сидели за этим столом, а теперь стояли кто где, с салфетками за воротниками.

Один тянулся к кобуре. Я его снял, а остальные восемь подняли руки очень быстро, и один даже так и не вынул салфетку.

— Сидеть, — скомандовал я по-русски.

Они поняли и сели. Шабанов вошёл следом, оглядел стол, гуся, свечи и восьмерых немцев с поднятыми руками и произнёс с огромным чувством:

— Ни хера себе они тут жируют!

Штаб оказался корпусной тыловой. Не мечта, но полезного в нем оказалось навалом. Взяли восемь офицеров, три радиостанции, сейф с документами, четырнадцать машин и, что важнее всего для роты, продовольственный склад, который эти же тыловики сюда завезли для себя.

Тюлькин был счастлив, как ребёнок.

— Товарищ капитан! — докладывал он, сияя. — Там шоколад! Ящиками! И консервы! И, вы не поверите, там сгущённое молоко!

— Много?

— Много!

— Учти всё и сдай по описи.

Лицо Тюлькина сделалось таким, что я даже пожалел.

— Всё? — переспросил он убитым голосом.

— Всё, что учтено, — уточнил я. — Порфирий Игнатьевич, я тебя третий год знаю. Я же не спрашиваю, сколько ты учтёшь.

Тюлькин просветлел и убежал.

А гуся мы съели. Отличный оказался.

Четырнадцатого декабря мы въехали в Мартонвашар. Мартонвашар — село как село, километрах в тридцати юго-западнее Будапешта. Немцев в нём не было, они ушли за сутки до нас.

А на краю села стоял настоящий замок. Двухэтажный, белый, с башенками, с зубцами по верху, со стрельчатыми окнами и с парком вокруг — вернее, с тем, что от парка осталось, потому что парк за последние недели вырубили на дрова примерно наполовину.

Лунарь увидел его из кузова и встал.

— Товарищ капитан.

— Вижу.

— Товарищ капитан, это ж…

— Вижу, Лунарь.

— Это ж замок!

Я посмотрел на часы. Приказ на движение был к семнадцати ноль-ноль, а времени — половина второго.

— Да сходим, сходим, — успокоил я вора. — Все пойдем, три часа есть.

У ворот нас встретили. Их было двое: мужчина лет шестидесяти в застёгнутом на все пуговицы пальто и женщина примерно того же возраста, и стояли они плечом к плечу поперёк дороги, как будто собирались нас не пустить.