Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 49

Лунарь остановился посреди дороги.

— А ведь верно, — удивился он. — Вот же ж! А я и не подумал.

Глава 21

Венгрия началась с закрытых ставень. Мы вошли в первое венгерское село шестого октября, около полудня. Село было целое, жилое, с дымящими трубами — и абсолютно пустое на вид. Ни одного человека на улице. Ставни закрыты все до единого, двери заперты, собаки во дворах молчат, потому что их загнали в будки, сараи и сени.

Рота шла по тихой, безлюдной улице, и после Болгарии это было непривычно.

— Товарищ капитан, — тихо спросил Бабенко. — А они где?

— Дома.

— А чего не выходят?

— А ты бы вышел?

Он подумал и не ответил. На середине улицы из калитки всё-таки вышла женщина — старая, в чёрном, с ведром. Она посмотрела на колонну, поставила ведро, плюнула на землю и ушла обратно, аккуратно закрыв за собой калитку.

Шабанов удивленно проводил её взглядом.

Разница объяснялась просто, но политрук донес ее до нас хреново — пришлось мне добавить:

— Болгары с нами не воевали, мужики, а венгры — да. С самого сорок первого. Под Воронежем стояли, под Сталинградом. Вторая венгерская армия в сорок третьем целиком в нашу землю легла — сто тысяч за две недели. Почти в каждой венгерской семье кто-то не вернулся.

— А нам теперь что, в жопу их целовать⁈ — справедливо возмутился Бабенко.

— А зачем они тебе вообще? — удивился я. — Тебя че, мнение какого-то венгра волнует?

Мужики оживились, постебались над Бабенко, и мы дружно решили, что венгры могут дуться сколько угодно — их все равно никто не спрашивает. Но был и другой вывод.

— Значит, будут драться, — подытожил Гацоев.

— Будут.

Гацоев помолчал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Когда за свою землю — это долго и большой кровью.

Пуста оказалась хуже, чем я думал. Привычная для нас степь все-таки холмится, в ней есть балки, ложбины и промоины. Пуста оказалась абсолютно плоской — на двадцать километров вокруг ни одного бугра, ни единой складочки, только сжатые поля, редкие хутора и тополиные посадки вдоль дорог.

Совсем непригодно для работы разведроты. Три года мы учились подходить незаметно, и у нас получалось. Здесь человека видно за полтора километра, группу — за два. Единственное укрытие — кукуруза, но ее уже успели убрать.

— Товарищ капитан, — подошел ко мне Пшеничный на второй день. — Я здесь не работник.

— Позиции нету, — кивнул я.

— Лечь некуда, — кивнул в ответ снайпер. — Меня отовсюду видно, и мне тоже всё видно, а это одно и то же.

Приспосабливаться пришлось быстро, и приспособились мы двумя способами.

Первый придумал Мятлев: работать не пешком, а на машинах. По пусте всё ездит по дорогам, потому что съезжать некуда, и в этой мешанине отходящих и наступающих трофейный грузовик с людьми в кузове не вызывает вопросов, если не тормозить и не смотреть по сторонам.

Второй придумал Лунарь: работать по хуторам. Хутор на пусте — это единственная вертикаль на много километров, и на хуторе всегда есть чердак, с которого видно все.

— Только на чердаке сидеть надо тихо, — объяснял он бойцам. — И не курить. И не сцать через дырку в полу.

Мужики загоготали — был один такой случай.

Дебрецен брали двадцатого октября, и это был танковый бой, а не наш. Наши и немецкие танки шли по пусте лавой, потому что маневрировать на такой равнине можно как угодно, и это было единственный раз за всю войну, когда я видел танковое сражение целиком, с чердака, как на макете.

Зрелище было страшное и завораживающее. Горело всё поле. Машины ходили кругами, вставали, стреляли, дымили, и над всем этим висела пыль вперемешку с копотью, в которой нихрена кроме вспышек разобрать было нельзя.

Наша задача была скромной: сидеть на чердаке хутора в четырёх километрах и корректировать.

— Квадрат двенадцать-сорок, — диктовал я в трубку. — Восемь машин, идут на север, за ними пехота на бронетранспортёрах. Дистанция от нас — три с половиной.

Радист повторял. Через семь минут по квадрату двенадцать-сорок отрабатывала ариллерия. Мы просидели на этом чердаке одиннадцать часов, и за одиннадцать часов я устал сильнее, чем в любом бою, потому что смотреть и не стрелять — это отдельная тяжёлая работа.

Нас засекли в четвёртом часу. По антенне, которую радист высунул в слуховое окно. Мы поняли это, когда засвистели мины.

— Вниз! Все вниз!

Мы скатились по лестнице, и с последним человеком чердак сложился внутрь. В подвале мы просидели ещё сорок минут, пока мины ложились по двору, по саду, по крыше, и хозяйский дом разбирало по частям, а мы сидели в темноте, в картошке, и слушали.

Хозяин сидел с нами. Пожилой венгр, в жилетке, с седыми усами, и он не сказал за сорок минут ни одного слова и ни разу не посмотрел ни на кого из нас. Когда кончилось и мы вылезли, от дома осталась половина.

Он вышел следом, встал во дворе и стал смотреть на то, что было домом. Я вынул из планшета всё, что там было съедобного — две банки тушёнки и полкирпича сахару — и положил на камень рядом с ним.

Он не взял и не посмотрел. Оккупанты, во всем виноватиы — и в том,

что венгры же его дом разнесли, и в смерти его сына под Сталинградом, и во всем остальном до кучи. Виноваты в том, что не легли под Гитлера и не пашем теперь в качестве рабов на делянке у уважаемых немецких баронов и — ну конечно! — не менее уважаемых венгров.

Батарея была венгерская, противотанковая, четыре ствола, и стояла она у хутора Бекеш — так, во всяком случае, было написано на карте. Коллеги-разведчики донесли: расчёты неполные, охранение слабое, ночью спят.

Хорошо, что коллегам из других подразделений я давно научился верить не до конца — у них свои, приоритетные для них, задачи, а наши участки они щупают чисто по пути. Сами, однако, мы стараемся смотреть внимательно, и в отчетах оставляем «возможно, там жопа — проверить не было возможности».

Мы вышли к хутору в четыре утра, тремя группами, на подходе никого не встретили, и это настораживало.

— Гацоев — левые два орудия. Мятлев — правые. Я с Колькой — на дом. Аккуратно, вдруг прилетит.

До дома было двести метров по убранному кукурузному полю, и мы прошли сто пятьдесят из них, пока с чердака дома не ударил пулемет.

Ударил точно по нам, и это означало, что нас вели с самого поля, и вели, наверное, минут двадцать, сознательно подпустив ближе. Но выбора-то у нас все равно не было.

— Ложись!!!

Мы упали в стерню, а стерня — это не укрытие, и двоих срезало сразу.

— Назад ползком! Все назад!

Ползти по стерне двести метров под пулемётом — это очень долго и очень больно, потому что стерня режет ладони и локти, и к концу руки у всех были в кровь. Рапорт напишу на горе-коллег.

Мы отползли метров на восемьдесят, и пулемёт нас потерял. Тем временем слева к орудиям вышел отряд Гацоева, через единственный на всю округу овраг, который он высмотрел ещё с вечера. Это нас и спасло, потому что чердачный пулемёт перенёс огонь на Гацоева.

— Мятлев! — заорал я в темноту. — Держи правые орудия, не пускай их развернуться! Колька, за мной, обходим дом справа!

Дом мы обходили через сад, в саду была канава, и в канаве уже лежали трое венгров с пулемётом, развёрнутым в сад — ждали и здесь. Колька увидел их на полсекунды раньше меня и успел крикнуть. Мы оба упали, очередь прошла над нами и срубила ветки.

— Гранаты! — крикнул я.

Бросили одновременно, обе, и обе легли хорошо — после разрывов в канаве стало тихо, но подниматься я не стал, потому что был уверен, что там есть четвёртый.

Четвёртый действительно был. Он выждал секунд десять, потом высунулся и дал очередь по кустам — наугад, туда, где мы, по его расчёту, должны были встать.

Колька снял его с колена, одиночным.

— Хорошо, — оценил я.

— Я по вспышке, — скромно потупился Колька.