Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 45

— Всё, — вздохнул я. — Началось.

Через три минуты в Аккермане завыла сирена.

Батарея стояла на обрыве в километре к югу, и это была наша задача, потому что через двадцать минут за нами должна была пойти вторая волна, а батарея на обрыве, бьющая по воде прямой наводкой — это конец второй волны.

Четыре орудия, стапятидесятимиллиметровые, в бетонных двориках, и при них человек шестьдесят. Всё это было на трофейной карте, вплоть до расположения погребов, и поэтому шли мы туда не наугад.

Мы пришли к ним с суши, с той стороны, откуда никто не приходит.

— Мятлев — левый фланг, два дальних дворика. Гацоев — правые. Колька — прикрываешь дорогу от города, они пришлют помощь. Лунарь, Шабанов, Кабанов — со мной, идём в центр, на пост управления. Начинаем, когда я начну.

Пост управления был бетонный, приземистый, с щелями, и в нём горел свет. Мы дошли до него по канаве, а последние двадцать метров — по-пластунски, и я успел заглянуть в щель.

Внутри было пятеро: три немца и двое румын, и они как раз получали приказ по телефону, потому что старший из них кивал в трубку и повторял.

Я показал Шабанову на дверь, а Лунарю — на щель.

Лунарь бросил в щель гранату.

Внутри рвануло, из щелей пошёл дым, и я услышал крик. Шабанов вынес дверь плечом, мы вошли, и добивать пришлось троих, потому что о двух других позаботилась граната.

— Телефон! — я нашёл трубку, висящую на шнуре, и оборвал шнур.

Снаружи уже работали все. Мятлев на левом фланге вошёл в дворики быстро и тихо, и первый расчёт вырезал ножами весь, потому что расчёт лежал под орудием и спал. Второй проснулся, и там пошла стрельба.

Гацоев на правом столкнулся с румынами, и румыны, к моему удивлению, начали драться. Дрались они минуты три, потом кто-то из них крикнул что-то, и всё кончилось разом: они побросали оружие и подняли руки. Все, кто был жив — человек двадцать.

— Товарищ капитан! — заорал Гацоев. — Что с ними делать⁈

— Согнать в кучу, посадить, двоих часовых!

— Их двадцать!

— Значит, посади плотнее!

Вот тут и вылезло то, о чём я думал ещё с весны.

Кабанов подошёл ко мне и спросил, глядя в сторону:

— Товарищ капитан. А правда, что теперь пленных надо всех беречь?

— Правда.

— А чего так?

— Потому что война кончается, — сказал я. — И потому что приказ.

— Ага, — сказал Кабанов и пошёл.

Он воевал с сорок первого, начал с Гомеля, и в сорок первом-втором никаких пленных никто не брал ни с той стороны, ни с этой, и это было нормально, и он это знал как норму. А теперь ему говорили, что норма другая.

Ломало это не только его.

Помощь из города пришла через двадцать минут, как я и думал, и пришла на трёх машинах.

Колька их встретил грамотно: пропустил головную до самого поворота, а потом одновременно ударил по кабине первой и по кузову третьей, а вторая осталась зажатой посередине, на дороге, где ни развернуться, ни съехать.

Из кузовов посыпались.

— Не давай развернуться! — орал Колька своим. — Бей по кюветам!

Немцы были не гарнизонные тыловики, а нормальная пехота, и они работали правильно: залегли в кюветах по обе стороны дороги и стали отстреливаться.

Я привёл к Кольке взвод Мятлева, освободившийся на батарее.

— Что у тебя?

— Человек шестьдесят, товарищ капитан! Держат оба кювета!

— Мятлев, обходишь правый по винограднику. Колька, держишь фронтом, не суйся. Гриша, со мной, идём левым.

Левый кювет мы обошли через какой-то сарай и вышли им во фланг с шестидесяти метров. В кювете лежать удобно, пока по тебе бьют спереди. Когда начинают бить вдоль — в кювете начинается ад, потому что кювет прямой.

Мы прошли его весь, от начала до конца, длинными очередями, и Шабанов на середине сменил диск, а я на середине же поймал себя на том, что считаю вслух, и не мог понять, зачем считаю.

Потом с правой стороны начал Мятлев. Через шесть минут на дороге всё кончилось. Уйти успели человек десять. Ушли в город, и я их не преследовал, потому что такой задачи перед нами не ставилось.

К пяти утра на нашем участке высаживалась вторая волна, и высаживалась она спокойно, потому что батарея на обрыве молчала. Аккерман взяли к вечеру двадцать второго, и брали его уже не мы, а те, кто пришёл за нами.

Мы вошли в город вечером, на зачистку, и я впервые увидел, как враги сдаются целыми подразделениями. Роты и батальоны, со всем имуществом, с офицерами во главе, организованно превращались в колонны. Румынская часть в полном составе построилась на площади и ждала, пока к ней кто-нибудь подойдёт и примет.

Я стоял и смотрел, как мимо идёт колонна человек в четыреста, а конвоируют её шестеро наших с автоматами, и конвоирам скучно. Вспомнился рейд по тылам из 41-го, когда мы втроем неплохо покошмарили тылы врага и освободили колонну наших. Впрочем, наших тогда конвой нормальный охранял, а здесь — чисто символический.

Рядом со мной стоял Калюжный, и лицо у него было странное.

— Петь.

— Шо?

— Ты чего?

— Та ничого, — сказал он. — Дывлюсь. — Он помолчал. — Знаешь, шо я думаю? Я думаю: где ж вы, гады, у сорок первому були такие ласковые.

— Их в сорок первом не было. Они в сорок первом дома сидели.

— Знаю, — сказал Калюжный. — А всё равно.

Крепость я пошёл смотреть на следующее утро, и взял с собой всю роту — я же обещал ей вооруженный туризм.

— Аккерманская крепость, товарищи туристы… — начал я.

Народ грохнул.

— … Стоит на берегу лимана с четырнадцатого века. Великолепный образчик архитектурного мастерства средних веков.

Мы вошли в ворота, бойцы задрали голову.

— Нихера себе! — восхитился Бабенко.

— Стены толщиной в два человеческих роста, — продолжил я. — Двадцать шесть башен, ров, три двора.

— Товарищ капитан, а это кто строил? — спросил Колька.

— Сперва — молдаване, — ответил я. — Потом турки достраивали. Потом наши эту крепость брали. Раз пять или шесть. Суворов, кстати, брал, а теперь берем мы. Традиция, мать ее.

Бойцы великодержавно загоготали, и мы вошли во внутренний двор. Там была трава, битый камень и следы недавнего: гильзы, брошенный ящик, чей-то сапог.

Немцы держали здесь склад и наблюдательный пункт. Наши вчера выбивали их из угловой башни, и на башне были видны свежие сколы от снарядов — белые пятна на сером, очень заметные.

Колька подошёл к стене и потрогал её ладонью.

— Шестьсот лет, — сказал он. — А мы её вчера из пушек.

— Не мы. По ней тут все стреляли, кому не лень. Шестьсот лет стреляют, и ничего.

— И ничего, — согласился он.

Он походил по двору, посмотрел вверх, на бойницы, потом сел на камень.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— Я вот думаю, — сказал Колька. — Мы ж скоро за границу пойдём.

— Пойдём.

— А там ведь такого много будет? Ну, вот такого.

Он показал рукой на стены.

— Много, — сказал я. — Гораздо больше, чем тут.

— А вы откуда знаете?

— Так старая Европа, — развел я руками. — Здесь, Колька, каждый метр кровью веками пропитывали, а границы перерисовывали раз в пятилетку. Ну и красивости строили. Не только такие, — кивнул на крепость. — А гражданского характера. Венская опера, например. Хочешь посмотреть?

— Очень, — признался Колька. — И на другое тоже — когда еще за границу попаду?

— Посмотрим, — улыбнулся я.

Он пошёл к воротам, а я остался стоять у стены, которой шестьсот лет и которая переживёт нас всех, и думал я в этот момент о том, что до Вены восемь месяцев, и что за эти восемь месяцев будет Будапешт и много другого, а про Будапешт я знаю слишком много.

Двадцать третьего августа Румыния объявила о выходе из войны и повернула оружие против немцев. Мы узнали об этом двадцать четвёртого, из сводки, и рота отреагировала на это в высшей степени практически.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин. — А трофеи с румынов брать можно будет?