Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 44

— Никак нет, товарищ капитан.

— Румыны по нам стреляли, — продолжил Нечаев. — И вы по ним стреляли. А теперь будете стрелять в одну сторону. Это, товарищ боец, называется политика. С ней не спорят.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, устало:

— Мне самому не нравится. У меня брат под Одессой в сорок первом лёг, как раз от румынских рук. Так что я тут перед вами не от радости выступаю, а потому что это правильно.

Вот после этой фразы рота его и услышала окончательно.

— Вопросы?

— Товарищ капитан, — поднял руку Тюлькин, и я внутренне напрягся. — А трофеи?

— Трофеи с убитого противника — берите. Трофейные склады — только через начальника трофейной службы, и не вздумайте иначе. А имущество гражданского населения — это не трофеи, товарищ старшина. Это статья.

— Понятно, — сказал Тюлькин с явным сожалением.

— А если гражданский сам даёт? — спросил кто-то. — Ну, вино там, или яблоки?

— Даёт — берите и скажите спасибо, — сказал Нечаев. — Только вы, товарищи, сами понимаете разницу между «дал» и «дал, потому что у вас автомат». Надеюсь, что понимаете.

Уехал он через двадцать минут, оставив нам пачку газет и обещание заглянуть после операции.

Грузились в ночь на двадцать второе, в камышах, в полной темноте, и грузились так, как нас учили две недели: по одному, через нос, с распределением по бортам.

Калюжный ходил вдоль лодок и следил. За эти две недели он изменился. Не то чтобы помолодел, а как-то распрямился, и голос у него стал другой — командный, короткий, флотский.

— Куда пошёл⁈ Через нос иди! Через нос, кому сказано! Ты в трамвай садишься, чи шо?

— Товарищ старший лейтенант, так я ж…

— Через нос!

Я стоял в стороне и не мешал. У человека был праздник.

Нам достался тендер — плоскодонная посудина метров двенадцати, с мотором и с командой из четырёх человек. На нём шло тридцать два человека: два взвода и я. Остальная рота садилась на два рыбацких баркаса, и с ними шёл Мятлев.

Старшиной на тендере был мужик лет сорока по фамилии Прищепа, с обгорелой шеей и абсолютным спокойствием в лице.

— Значит так, пехота, — сказал он негромко. — Пока идём — не курить, не разговаривать, по бортам не свешиваться. Если что упало — пусть падает. Если кто закашлял — в шапку. Понятно?

— Понятно.

— Ни хрена вам не понятно, — вздохнул Прищепа. — Но вы старайтесь.

Отчалили в двенадцать сорок.

Одиннадцать километров воды — это, оказывается, очень долго. Мотор шёл на самых малых, и звук у него был не громкий, а низкий, утробный, и мне всё время казалось, что этот звук слышно на том берегу, в Аккермане, в комендатуре, во всей Румынии.

Вода была чёрная и совершенно гладкая. Ни луны, ни звёзд — облачность, специально дождались. Впереди и сзади шли такие же тени, их было много, и они не издавали ни звука, кроме такого же низкого гула.

Я сидел на носу и смотрел вперёд, в темноту, а через полчаса поймал себя на том, что не могу определить, движемся мы или стоим.

— Товарищ капитан, — шёпотом сказал Кабанов слева. — А сколько уже?

— Сорок минут.

— А идти сколько?

— Часа два.

Он помолчал.

— А если нас увидят посередине?

— Тогда будет плохо.

— Ясно, — сказал Кабанов и замолчал надолго.

Он был прав, и я это понимал лучше него. На воде нет укрытий. Совсем. Не за что лечь, некуда отползти, нельзя окопаться. Одна очередь по борту — и тридцать два человека в воде на глубине четыре метра, в шинелях и с оружием.

Гацоев сидел рядом и держался за банку обеими руками.

— Тембол.

— Что?

— Ты чего вцепился?

— Я плавать умею на десять метров, — объяснил он спокойно. — А тут одиннадцать километров. Я посчитал: не хватает.

— Мясо ж не тонет, — напомнил я. — Ляжешь и течением к берегу прибьет.

— Это меня очень успокоило, — ответил Гацоев.

Где-то справа и далеко впереди в небо ушла ракета.

Все замерли.

Она поднялась, лопнула, повисла — белая, яркая, и вода вокруг стала видна на километр. Я вжался в борт и увидел, как в этом свете стоят на воде десятки лодок, катеров и баркасов, и все они замерли, и никто не шевелится.

Ракета висела двадцать восемь секунд.

Я их считал.

Потом она догорела и упала, и стало темнее, чем было, и минуту ничего не происходило.

— Не увидели, — выдохнул Прищепа. — Дежурная. Они её каждые полчаса пускают.

— А если бы увидели? — задал глупый вопрос Бабенко.

— А если бы увидели, товарищ младший лейтенант, вы бы уже об этом знали.

Берег появился в три ноль пять. Сначала как чуть более плотная темнота, потом как линия, потом стало видно обрыв и кусты.

— Приготовились, — скомандовал Прищепа. — Как ткнёмся — выходить быстро, но не прыгать. Кто прыгнет с оружием — утонет, тут глубина у самого берега.

Ткнулись мягко. Я сошёл первым, по колено в воду, и вода была тёплая, теплее воздуха.

Первые сто метров прошли молча и никого не встретили. Берег в этом месте был пустой: обрыв, камыш, тропа наверх.

А наверху сидел пост.

Их было четверо, румын, и они спали все четверо, потому что четыре месяца ничего не происходило, а это волей-неволей снижает бдительность.

Лунарь укрепил сон двоих ножом, я — третьему. Четвёртый проснулся, когда я уже стоял над ним. Он посмотрел на меня снизу и сказал что-то очень быстро, и я разобрал только одно слово: «ну».

— Не «ну», — сказал я и показал ему рукой вниз. — Лежи. Кабанов, свяжи и оставь.

Наверху был виноградник, а за виноградником, метрах в трёхстах, стояли два дома и сарай, и в одном из домов горел свет.

— Постой-ка, — сказал я. — Свет в четыре утра?

— Не спят, — согласился Лунарь.

— Пшеничный, наблюдай. Лунарь, Кабанов — со мной, глянем. Остальные лежат.

Подошли по винограднику, между рядами. Лозы были высокие и густые, и идти было удобно.

В доме оказался узел связи. Я понял это по проводам: их шло к дому четыре, с разных сторон, и все они сходились на столбе у крыльца. Внутри работали — в окне ходили тени, кто-то говорил ровным голосом, монотонно, как говорят в трубку.

— Сколько их? — шепнул Кабанов.

— Не знаю. Тени три, значит, не меньше четырёх.

На крыльце сидел часовой и курил. Его снял Лунарь — подошёл сзади вдоль стены, отработал ножом и придержал так, что даже винтовка не стукнула.

Дальше я взял на себя дверь. Внутри было пятеро: телефонист за аппаратом, двое спящих на полу и двое за столом, при свече и при карте.

Первого я снял от порога, второго — когда он поднимался из-за стола. Кабанов работал по спящим. Лунарь взял телефониста живым, потому что телефонист сидел спиной и был в наушниках, и он даже не понял, что происходит, пока ему не заломили руки.

На столе лежала карта. Я развернул её к свече и посмотрел, и мне очень захотелось выругаться вслух, потому что на карте стояли все батареи по берегу лимана, все посты и вся схема связи на двадцать километров вдоль воды.

— Товарищ капитан, — Лунарь показал на аппарат. — А если они звонить будут?

Я взял трубку, послушал. В трубке тихо шуршало.

— Кабанов, садись к аппарату.

— Так я ж не понимаю!

— А тебе понимать не надо. Тебе надо снимать трубку, мычать и шипеть. Пусть думают, что связь плохая. Каждая минута, пока они думают про связь, а не про нас — наша минута.

Кабанов сел к аппарату и просидел там сорок минут, и за эти сорок минут ему позвонили дважды. Оба раза он честно мычал, шипел, и оба раза на том конце ругались и вешали трубку.

Карту я отправил назад, к берегу, с посыльным, потому что она стоила дороже, чем весь наш батальонный узел.

Через виноградник мы вышли к дороге, и на дороге нас наконец заметили. Заметил мотоциклист — ехал по своим делам, в темноте, без фары, и уткнулся прямо в голову колонны.

Он развернулся так быстро, что я даже не успел скомандовать. Пшеничный снял его на семидесяти метрах, в спину. Мотоцикл проехал ещё метров тридцать сам по себе и лёг в кювет, и мотор его работал ещё минуты полторы, а потом заглох.