Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 34
— И что?
— А то, товарищ капитан, что за первую вам должно было быть стыдно, а за вторую — нет. Раз вам одинаково никак — значит, дело не в звёздах.
Я молчал.
— Дело в том, что вы уже который год живёте так, будто вам ничего не полагается, — сказал Рудько. — Ни наград, ни отпуска, ни того, что будет после. Живёте как в командировке. Я, знаете, такое видел. У брата так было последние два года.
— Товарищ майор.
— Вы, Сидорин, доживите сначала, — сказал он, не слушая. — А там разберётесь, что вас радует. У вас ещё будет время.
Он затушил папиросу о подошву, спрятал окурок и пошёл к хате.
— Товарищ майор.
— Да?
— Спасибо. За Фильку.
— За сержанта Лунарёва, — поправил Рудько, не оборачиваясь. — У него теперь личное дело чистое, и я бы предпочёл, чтобы оно таким и осталось.
Немцы отходили за Южный Буг и оставляли по сёлам заслоны — обычная их манера той весны: рота, два-три пулемёта, иногда самоходка, и сидят они не для того, чтобы удержать, а чтобы задержать на сутки. Такое село нам и досталось: Богдановка, полсотни хат вдоль одной улицы, церковь на бугре и школа с каменным низом.
Из школы и били.
Пулемёт стоял на втором этаже, в угловом окне, и держал улицу и подходы к бугру. Мы сунулись огородами, откатились, потеряли двоих ранеными. Артиллерии у нас не было — отстала на двадцать километров вместе со всем остальным.
— Штурмовать в лоб — положим человек десять, — сказал Гацоев, глядя из-за плетня. — Стена глухая, окна высоко, дверь простреливается.
— Товарищ капитан, — подал голос Лунарь. — А разрешите я гляну.
Я даже думать не стал:
— Гляди.
Он глядел минут двадцать, лёжа в бурьяне и подперев подбородок кулаком, с таким видом, будто выбирал корову на базаре.
— Второй этаж, третье окно с торца, — сказал он наконец. — Закрыто наглухо, ставень изнутри. Значит, там никого.
— А как ты туда попадёшь? Там четыре метра гладкой стены.
— Так водосток же.
Я посмотрел. Водосточная труба шла по торцу, жестяная, старая, держалась на трёх хомутах, и на вид она не выдержала бы и кошку.
— Она тебя не удержит.
— Она меня не удержит, если на ней висеть, — согласился Лунарь. — А если по ней идти, то удержит. Главное — не задерживаться.
Пошли вчетвером: Лунарь, Колька, Шабанов и я. Гацоев с двумя взводами обозначал возню с фронта — шумел, стрелял, лез в огороды и вообще делал вид, что нас много.
К торцу подобрались садом, под прикрытием сарая, и последние двадцать метров проползли по-пластунски вдоль фундамента, где мёртвая зона.
Лунарь снял сапоги.
— Ты чего?
— В сапогах жесть гремит, — объяснил он шёпотом. — А босым тихо. Холодно только.
И полез. Как он это делал, я потом пытался объяснить Калюжному и не смог. Он не карабкался. Он шёл вверх по стене, придерживаясь за трубу тремя пальцами, переставляя ноги по хомутам и по щелям в кладке, и делал это быстро и без единого звука, и жесть под ним даже не скрипнула. Четыре метра за полторы минуты.
Наверху он повозился со ставнем секунд сорок — подсунул нож, поддел, снял с крючка — и втёк в окно. Именно втёк, другого слова нет.
Мы ждали внизу. Через две минуты дверь школы приоткрылась изнутри, и в щели показалась рука, которая помахала нам приглашающе.
Внутри было четверо. Двое на втором этаже при пулемёте, один на лестнице и один в подвале при телефоне. Того, что на лестнице, Лунарь снял ножом по пути к двери — тихо, со спины, и оттащил в чулан, чтобы не мешался.
Дальше мы поднялись все и работали уже быстро: Шабанов вошёл в комнату первым, я вторым, и через десять секунд пулемёта у немцев не стало вместе с расчётом. Дальше спустились в подвал и взяли телефониста живым, потому что телефонист сидел спиной к двери и был очень занят.
— Сколько ушло? — спросил я, глядя на часы.
— От трубы — шесть минут, — сказал Лунарь, обуваясь. — Долго. Ставень старый, крючок разболтанный, я его чуть не уронил, — он кокетливо вздохнул. — Старею, товарищ капитан.
Село взяли за час. У нас двое раненых с первой попытки, и всё.
Вечером Гацоев подсел ко мне у костра, посмотрел на Лунаря, который спал, свернувшись, у самого огня, и сказал:
— Слушай. Я его в горах видел два года назад. Он тогда так не умел.
— Умел. Просто некуда было лезть.
— Может быть, — согласился Гацоев. — А может, человеку просто надо, чтоб за него кто-то поручился. Тогда он вдруг начинает уметь.
Утром мы пошли на Южный Буг. И где-то на второй день марша, в грязи по колено, Лунарь пристроился рядом со мной и спросил как бы между прочим:
— Товарищ капитан, а правда, что мы теперь до самого запада идём?
— Правда.
— И до самого конца?
— До самого.
Он помолчал, шлёпая по каше.
— А вот интересно, — сказал он мечтательно. — Там, на западе, замки ж есть. Настоящие. С башнями.
— Есть.
— Хорошие, поди, замки.
— Лунарь.
— Я ж просто спрашиваю, — обиделся он. — Профессиональный интерес. Я, может, всю жизнь мечтал в настоящий замок залезть.
— Залезешь, — пообещал я.
Хорошая у простого советского вора мечта.
Глава 16
Южный Буг мы форсировали в конце марта, и после Днепра это было почти неприлично просто: река шириной метров двести, лёд сошёл, немец на том берегу сидел жидко и без особого желания.
Распутица добавляла остроты ощущения. Я думал, что видел грязь. Я ошибался. Кубанская грязь сорок третьего года по сравнению с приморской грязью весны сорок четвёртого была недоразумением, тренировочным полигоном, детской песочницей. Здесь чернозём, размокнув, превращался в субстанцию, которая не отпускала ничего: сапог, колесо, гусеницу, лошадь, человека. Полуторка садилась на мосты за двадцать метров. Студебеккер с ведущими мостами проходил чуть дальше и садился тоже.
Артиллерия отстала на двадцать километров, потом на тридцать, потом расстояние просто перестали считать. Боеприпасы несли на руках. Раненых тащили на плащ-палатках, потому что телега не шла.
— Товарищ капитан, — спросил Шабанов на третий день, вытаскивая ногу из каши с чавканьем, слышным за десять шагов. — А вот немец же тоже по этой грязи идёт?
— Идёт.
— Так ему ж тоже тяжело!
— Тяжело.
— Ну и хорошо, — удовлетворённо кивнул Шабанов и побрел дальше.
Ему было хорошо, а мне нет, потому что раненная и вроде бы успевшая зажить нога после Кубани к таким переходам относилась плохо. Первые километров пять она молчала, потом начинала тянуть, а к вечеру я ловил себя на том, что переношу вес на левую и что рота это, конечно, видит. Хромота у меня, по общему мнению роты, случалась исключительно к дождю, и рота эту версию поддерживала из вежливости.
Немец бежал быстрее, чем мы шли. Это было знакомо: ровно так же, только в другую сторону, было летом сорок первого. Разница была в том, что теперь бежали они.
Под Березовкой мы напоролись на арьергард, и напоролись глупо — не потому, что плохо смотрели, а потому, что в такой грязи никто не ждал от немца прыти.
Прыть у него нашлась. Он оставил в хуторе четыре самоходки и роту, и сидел он там не на дороге, а в стороне, в балке, и ждал, пока мимо пройдёт голова колонны.
Голова прошла. Дальше шли мы.
— Ложись!
Первый снаряд ушёл в дорогу метрах в тридцати впереди, грязь встала стеной, и эта же грязь нас и спасла — осколки в ней завязли. Второй лёг лучше, по обозу, и там сразу заорали лошади.
— Гацоев, взвод вправо, в кювет, обходишь балку низом! Колька, влево, отсекай пехоту! Бабенко — обоз назад, живо! Лунарь, со мной!
— Куда? — весело спросил Лунарь, ныряя в кювет рядом.
— Смотреть.
Смотреть было грустно: балка, четыре машины, две из них в кустах, пехота по краю. У нас на всё это — три противотанковых ружья и ни одной пушки, потому что пушки, как обычно, стояли в двадцати километрах позади и медленно тонули.