Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 14

В мои времена такие концерты показывали по телевизору — гладкие, с ровным светом, с нарядными чистыми людьми, и там всегда всё выходило торжественно.

Здесь торжественно не выходило. Здесь было холодно, накурено, кто-то кашлял, а на сцене работали шесть уставших людей, которые за неделю дали пару десятков концертов и завтра поедут дальше.

Работали хорошо. Профессионалы. Уважаю.

Того, с бородой, звали Аркадий Львович Бурмин, и после концерта он оказался рядом со мной у окна в коридоре — курил.

— Позволите?

Он показал портсигар. Я взял.

— Аркадий Львович, — представился он. — А вы, судя по планке, воевали.

— Есть немного.

— Я тоже воевал. В шестнадцатом году. С тех пор я по этой части выступаю.

— Фокусы?

— Фокусы, — он усмехнулся. — До войны, знаете, я был не последний человек в своей области. Небольшая известность, гастроли, афиши. А теперь выясняется, что я нужнее вот здесь, в холодном зале, чем был там. Обидное, но полезное знание о себе.

Он затянулся и посмотрел в окно.

— Вы это к чему? — спросил я.

— Ни к чему. Вы стояли и смотрели на нас нехорошим взглядом. Как приёмщик на базе.

— Профессиональная привычка.

— Это я как раз понял, — Бурмин кивнул. — Молодой человек, а можно вопрос не по чину? У вас в части музыканты есть?

— Есть один сержант. Сейчас на курсах, вернется лейтенантом. На пианино хорошо играет, теперь гармошку осваивает.

— Как зовут?

— Колькой, — ответил я и понял, что не помню его фамилии — Колька он и в Африке Колька. — Я не специалист, но осторожно предположу, что у него талант. Но с практикой нынче туго.

— Это ничего не значит. — Бурмин пожал плечами, — это как раз лучше всего. У меня напарник был, до тридцать восьмого работали вместе — он начал в двадцать четыре года, а в тридцать играл в театре. Так что вы своему сержанту скажите, чтоб не бросал.

— Скажу.

— И пусть найдёт себе инструмент получше гармошки.

— А это уж он сам. Найдёт.

Восьмого числа, около полудня, в палату вошёл Сташевский, сел на койку и стал крутить в руках портсигар.

Портсигар был немецкий, серебрёный, с чеканкой и с гравировкой готическим шрифтом на внутренней стороне крышки. Вещь дорогая и приметная. Убедившись, что все мы на него смотрим, Сташевский щелкнул крышкой:

— Триста рублей. Сам бы такой в Москве за тыщу не купил.

— У кого взял?

— Разведчик тут ходит. С медалью.

Я сел на койке.

— Маленький? Быстрый? Говорит много?

— Ну да. А что?

Я оделся и пошёл смотреть. Первые улики были найдены на третьем этаже, в коридоре перед палатой выздоравливающих, откуда доносился смех. Я заглянул: шла игра в подкидного, и играли не на интерес, а на щелчки. Лунаря там не было, но был след: двое из играющих курили махорку, которой в госпитале не выдают, а на подоконнике стояла банка американской тушёнки, вскрытая и наполовину пустая.

— Откуда мясо?

— Купили, товарищ капитан.

— У кого?

— Так у этого… — боец поскрёб в затылке. — Он не назвался. Он говорит, называться — примета плохая.

На втором этаже след стал жирнее. У сестры-хозяйки была открыта дверь кладовой, а сама сестра-хозяйка стояла в дверях и разговаривала с кем-то внутри, и голос изнутри я узнал бы из тысячи.

— … а замок-то у вас, Марья Тихоновна, дореволюционный. Тут пружина села. Я подложу, и он у вас ещё двадцать лет проходит.

— Ты только не сломай.

— Марья Тихоновна, неужели я похож на человека, который ломает?

Я не стал заходить. Я пошёл дальше и обошёл весь этаж, и картина сложилась такая.

На кухне у Лунаря были двое — повар и подавальщица, и с ними он договорился о добавке для лежачих третьей палаты, потому что там, по его словам, «мужики совсем прозрачные». Оплата — махоркой.

У завхоза он выменял два ведра извести на что-то, о чем завхоз рассказывать не захотел. Вахтёрша, та самая, которая держала оборону против всех посетителей госпиталя, сидела у себя с кульком сахара и на мой вопрос ответила, что никого не пускала и никого не видела.

Санитар из перевязочной, к которому я подошёл последним, посмотрел на меня, вздохнул и выдал одно слово:

— Спирт.

— Что — спирт?

— Ничего. Спирт на месте. Весь. До капли, товарищ капитан, я проверял трижды.

Из чего я заключил, что спирт, скорее всего, не совсем на месте.

Вора я нашёл во дворе, за прачечной, где он сидел на перевёрнутом ящике и чинил кому-то сапог.

— О, товарищ капитан! — обрадовался Лунарь и встал. — А я к вам собирался.

— Долго собирался-то.

— Так дело, — он с улыбкой развел руками. — Подумал — щас сапог дочиню и к вам пойду.

Я подошёл, встал над вором и долго на него смотрел. Лунарь начал смущать — красиво, всем корпусом.

— Филипп.

— Я, товарищ капитан.

— Ты в госпитале три часа.

— Три с половиной.

— Три с половиной. За это время ты обошёл три этажа, кухню, кладовую, прачечную и завхоза. Ты продал офицеру портсигар за триста рублей. Ты чинишь замок в помещении, где хранится всё казённое имущество отделения.

— Замок правда плохой был, — Лунарь развёл руками. — Он бы всё равно скоро сломался.

— А ты его чинишь.

— А я его чиню.

— И ключ у тебя будет.

Лунарь потупился.

— Командир, ну машинально ж, — объяснил он с искренним огорчением. — Я не хотел. Я зашёл, гляжу — замок висит, а он дореволюционный, редкий. У меня руки сами. И потом — весело же.

— Весело.

— Весело, — он поднял на меня глаза. — А главное, командир, вот что: для уголовного дела ущерб нужен. А я ж не причинил.

Я подумал.

Портсигар был его собственный, трофейный, и продал он его по доброй воле покупателя, и покупатель был доволен. Махорка была его. Тушёнка была его. Замок он не сломал, а починил. Добавку лежачим третьей палаты выбил не для себя. Сахар вахтёрше подарил.

Ущерба не было.

— Нету ущерба, — признал я. — Сплошная польза.

— Во-о-от, — откинулся на стену Лунарь. — А вы сразу молчанием прокурорским давите.

— Ключ отдай.

— Так я отдам, — искренне удивился он. — Я ж не насовсем брал. Я замок доделаю и отдам.

Уехал он на следующий день, вечерним поездом, и провожать я его вышел за ворота, потому что дальше меня не пустили.

— Вы возвращайтесь, — он поправил вещмешок. — Без вас Гацоев командует, а он молчит всё время. Скучно.

— Вернусь, Филь.

— И вот ещё, — он огляделся и стал деловито перечислять, загибая пальцы. — Санитар с перевязочной, Козлов — у него спирт, но берёт дорого и разбавляет. Повар второй смены — нормальный мужик, ему махорку носи, он добавку даст. Завхоз — жулик, с ним не связывайтесь, он вас обует. Марья Тихоновна — золото, но не врите ей, она чует.

— Ты мне что, агентуру сдаёшь?

— Я вам обстановку докладываю, — ухмыльнулся Лунарь. — Вам тут ещё месяц лежать.

Он сунул мне в карман халата что-то тяжёлое — часы, хорошие, швейцарские, с гравировкой на немецком, козырнул и пошёл к станции.

Обратно я шёл через второй этаж, привычно впечатывая трость в камень пола, и улыбался — в моей роте служат единственный в Красной армии сухопутный мичман и единственный в Красной армии боевой вор.

Дверь кладовой была закрыта. У сестры-хозяйки на столе, поверх ведомостей, лежал ключ — большой, дореволюционный, начищенный до блеска.

Марьи Тихоновны за столом не было.

Рудько приехал двенадцатого, вечером, без предупреждения, и я его узнал его не сразу. Он стоял в дверях палаты в форме, которую я на нём никогда не видел, — в новой, с погонами майора, введёнными в январе, и погоны эти на нём смотрелись странно, потому что я помнил его в петлицах.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Ковригин у окна перестал курить и очень внимательно уставился в форточку. Сташевский вдруг обнаружил, что ему срочно надо в уборную. Сивуха закрыл глаза и притворился спящим, хотя было семь вечера.