Водяной 4 (СИ), стр. 51

Стены раздражали его звериную сущность, которая хотела простора и просилась на улицу.

— Мы тебя ждём, — голос Василисы прозвучал тихо, но в напряжённой тишине был прекрасно слышен. — Не выпускаем его. Если он вырвется сейчас… Каждый его выход «побегать» — это риск. Какой-нибудь Осоедов… он ведь не станет разбираться. Увидит тень, услышит вой, увидит блеск глаз. Застрелит и фамилии не спросит.

— У Осоедова вроде бы нет оружия, — возразил я.

— Осоедов такой не один, а «вроде» это понятие ненадёжное. Ты привёз зелье?

Я поднял бутылку. Свет лампочки преломился в прозрачной жидкости, и на мгновение мне показалось, что вода внутри засветилась собственным, внутренним светом — холодным и равнодушным.

— Привёз, — сказал я, ставя бутылку на кухонный стол. — Ядвига велела напоить парня, остатки смыть, бутылку выбросить. Я могу подержать его. Скрутить, грубо говоря, а вы вольёте ему в… в рот. Он же наверняка не станет пить по доброй воле.

— Не надо, — покачала головой Агафья. — Вадим, тебе лишь бы силу применить. Всё вы мужчины чуть что, с кулаками. А живое существо нежное обращение любит.

Она протянула руку и мягко взяла бутылку, потом наклонилась и достала из-под лавки пластиковую миску. Обычную, красную, с надписью Rex на боку. Такую покупают для собак крупных пород, например, овчарок. Однако, и это я понял только сейчас, у Агафьи не было собаки: ни в доме, ни во дворе.

Хозяйка дома тщательно помыла миску в раковине, потом протёрла сухим полотенцем. Медленно и торжественно, словно совершала священнодействие, открутила крышку бутылки «Живая вода» и вылила содержимое в миску. Жидкость была абсолютно прозрачной, как горный хрусталь, и не давала запаха. Никакой волшебной россыпи искр или сияния.

— Пей, — сказала Агафья, ставя миску на пол перед Ярославом.

Ярослав на пару секунд замер, принюхался, потом начать пить.

Ольга Андреевна прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать всхлип. Видеть, как твой ребёнок лакает из собачьей миски на полу — это своего рода пытка.

Он пил жадно, шумно, разбрызгивая воду. И пил, конечно же, не как пёс — языком, а втягивая губами, но быстро, заодно впитывая магию, помещённую в H2O.

Когда миска опустела, он снова направился к двери, словно считая, что вода была платой за право выйти погулять.

Никто не пошевелился, чтобы его выпустить и он, разочарованно рыкнув, сделал ещё один круг по кухне, точно так, как делают собаки, выказывающие беспокойство.

Через минуту он полез на диван, свернулся калачиком и стал засыпать.

Его дыхание выровнялось. Звериное напряжение начало уходить из мышц Ярослава, оставляя лишь усталость.

Ольга Андреевна бесшумно подошла к нему и накрыла клетчатым пледом. Под этой шерстяной тканью он снова казался просто спящим подростком, уставшим после долгой игры.

Все взгляды обратились ко мне. В них был немой вопрос, тяжёлый, как надгробная плита. «И что теперь?».

Я пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

— А что? — спросил я, опираясь спиной о дверной косяк. — Ядвига сказала буквально: «Скоро только кошки рожают». В её устах это могло значить что угодно — от пяти минут до пары суток. Но она обещала, что всё будет чисто.

— Чисто? — повторила Василиса.

— Да. То есть, как мне кажется, это значит, что «хорошо», — добавил я, глядя на пустую бутылку на столе. — Если она не вкладывает в это выражение какой-то свой, особенный смысл.

Мы все замолчали, Агафья, исполняя инструкцию Ядвиги, вымыла миску, выбросила бутылку и даже тщательно вымыла руки с мылом.

Я наблюдал за ней и думал, что в такие моменты понимаешь: магия — это не фейерверки и не молнии из пальцев. Магия — это инструмент изменений мира, и он бывает очень капризным.

Ярослав спал на диване, и на лице его было расслабленное, умиротворённое выражение. Трудно сказать, каким он был подростком и каким вырастет человеком. Если, конечно, вообще сможет вернуться в человеческое состояние.

Дверь в дом распахнулась, впуская Бориса Сергеевича. Он привычно и без напоминаний разулся, после чего немедленно прошёл на кухню.

— Дорогая, — голос его прозвучал громко, нарушая царящую на кухне тишину. — Ну что?

Ольга Андреевна вздрогнула. Она не отрывала глаз от сына, будто боялась, что стоит ей моргнуть, и он снова завоет волком.

— Водичкой попоили… — прошептала она. — Но пока ничего не поменялось, Борь. Он уснул и теперь вот… лежит, спит.

Борис Сергеевич медленно повернул голову ко мне. Взгляд его был взглядом человека, который купил дорогой девайс, а тот отказался работать после первого же включения.

— Вадим, — начал он, и тон его был обманчиво мягок, как весенний лёд, приглашающий незадачливого туриста, стать утопленником. — Я не могу делать вид, что всё хорошо и я не расстроен. Это, знаешь ли, не так.

Он сделал шаг ко мне.

— У меня есть стойкое ощущение, — продолжил он, чеканя слова, — что я обманут. Сделка была? Была. Дом я отдал? Отдал. А моя оплата? Не надо только мне говорить, что договор с гражданкой Велесовой был дарением, мы просто не могли вписать туда «снятие проклятия». Это просто бумажка. Я думал, наши договорённости… Ярослав не стал нормальным. Он лежит тут, пускает слюни на обивку дивана, а вы сидите со скорбными мордами, вроде как «мы сделали всё, что могли». А меня, знаешь ли, не интересуют оправдания и благие намерения. Только результат и факты!

Я молчал. Что я мог ему сказать? Что магия — это не банкомат, где вводишь пин-код и получаешь пачку купюр? Что проклятие, упавшее на его сына, имеет инерцию товарного поезда?

— И вот во мне рождается злость, Вадим, — Борис Сергеевич подошёл вплотную. Я чувствовал запах его страха и гнева, спрятанный за парфюмом и сигаретным дымом. — Мне кажется, ты меня развёл, как лоха. Воспользовался уязвимостью. Ситуацией. Ты, наверное, думаешь, что самый умный, да? Почтальон, решала…

Он резко склонился надо мной и едва слышно прорычал мне в самое ухо:

— Будь готов, Вадим. Мы сейчас поедем на ботаническую станцию, где я дам тебе лопату, и ты будешь копать яму. Длиной в одного почтальона и глубиной два метра. Потому что никто не смеет лишать меня надежды.

Моё лицо невольно скривилось в скептической усмешке, а душу залило чувством совершенно незаслуженной обиды. Впрочем, я постарался вернуть своей физиономии нейтральное выражение.

— Никто не будет никакую яму копать, — решительно сказала Василиса из другого угла кухни.

Он не отреагировал и продолжил тщетно гипнотизировать меня суровым взглядом.

— Борис Сергеевич, — сказала она, глядя ему в спину. — Призываю Вас к терпению. Некоторые вещи требуют времени. Это как лечение, оно же не мгновенно происходит.

Борис Сергеевич резко развернулся, набирая воздух для злой отповеди, потому что сейчас на душе у него было много желчи. Настолько много, что хватило бы на всех, но в это время на кухню вошла Агафья.

Она не смотрела ни на кого из нас, и вместе с тем мне показалось, что она не только слышала всё, что было сказано, но и прекрасно себе представляла, что может последовать дальше.

Она бесшумно прошествовала через всю кухню и стала у плиты. Там, на конфорке, стоял чайник. Обычный, современный, хромированный чайник со свистком — подарок кого-то из благодарных клиентов. Несмотря на очевидную разницу дизайнов, этот кухонный предмет, как ни странно, не смотрелся чужеродно среди чугунков и глиняных горшков. Зеркальный бок чайника отражал силуэты всех присутствующих.

Агафья взяла чайник за ручку, сунула в раковину и, откинув крышку, стала наполнять водой из-под крана.

Но стоило ей начать переносить его, чтобы вернуть на плиту, как её пальцы внезапно разжались, и тяжеленный металлический чайник устремился вниз.

Мне показалось, её жесты были намеренными, продуманными и никакой случайности здесь не было. Это явно была не ошибка.

Грохот удара разорвал напряжённую тишину, эхом отразившись от стен, вода с возмущённым бульканьем вырвалась наружу. Не выдержав такого удара, на полу лопнула керамогранитная плитка.