Водяной 4 (СИ), стр. 50

— Ну и где эта… — он запнулся, подбирая слово, приличное, чтобы не звучало слишком оскорбительно или воинственно для самой нашей ситуации и обстановки, — гражданка, с которой у меня сделка?

Ветер швырнул нам в лица порцию снежинок.

— Здесь я, милок.

Голос прозвучал сбоку, словно она всё это время стояла третьей в нашей тесной компании и ждала момента, чтобы заговорить. Мы с Борисом Сергеевичем одновременно вздрогнули.

Ядвига находилась в метре от нас. Там, где как, мне казалось, секунду назад была только пустота.

Есть особый талант старых Ведьм и некоторых кошек — быть незаметными до тех пор, пока они сами не решат показаться на глаза, и только тогда становится понятно, что она была тут всё это время.

Ядвига была одета подчёркнуто официально: синее шерстяное пальто строгого покроя, элегантный шарф, изящные перчатки, роскошные чёрные сапоги и шляпка с лаконичной сумочкой в тон сапогам, завершали образ деловой женщины.

При этом ветер, трепавший меня, юриста и Бориса Сергеевича, по непонятным причинам почтительно обходит её стороной.

— Здравствуйте, Ядвига Дорофеевна, — придя в себя, на что потребовалось пара секунд, выдавил Борис Сергеевич. Он кашлянул, поправляя воротник, пытаясь вернуть себе статус уверенного человека. — Пойдёмте внутрь. Там нас ждут.

Он указал рукой на автоматические двери, которые немедленно разъехались перед нами с приветливым жужжанием.

Внутри МФЦ мерно гудели в режиме обогрева кондиционеры, пахло кофе из автомата, всевозможными духами и человеческим потом, где-то в углу раздражающе кашлял щуплый мужик.

Электронное табло мигало красными цифрами, организуя очередь. Юрист, который, вероятно, был тут «своим», взял инициативу в свои руки. Он потащил нас к дальнему окошку, где приветливо улыбнулся операционистке, которая, как гадалка карты таро, перебирала какие-то бланки.

— Вы все пришли? — спросила девушка, не глядя на него.

— Да, все на месте.

— Паспорта, нотариальные согласия, выписку… Договор составлен, подписан?

— Подпишем при Вас.

Юрист развернулся вокруг собственной оси и тут же попросил паспорта у участников сделки.

Я отошёл чуть в сторону, наблюдая и не мешая процессу.

Ведьма, которая, вероятнее всего, помнила времена, когда договоры скрепляли клятвой (хорошо, если не кровью на перекрёстке), теперь стояла перед окошком номер двадцать семь и подавала паспорт в обложке «гражданин мира».

Борис Сергеевич подписывал документы дорогой массивной ручкой, следуя указаниям юриста.

Ядвига щурилась. Ей не нравилась эта магия — магия печатей и подписей, колдовство бюрократии, сухое и безжизненное. Чужая ей стихия. Однако Ядвига проявляла терпение и играла по тем правилам, которые приняты сейчас, покорно отвечала на вопросы о семейном положении и не издавала ни одного лишнего звука.

Бюрократия — это долго. Но люди (а в данном случае также и не люди) спокойно и безропотно ждали, радуясь тому, что многочисленные заявления оформляются силами операциониста. Ну, а «работа» гражданина — только подписываться там, где нужно, и не мешать.

В какой-то момент возникла заминка, юрист побежал что-то копировать, Борис Сергеевич присел у окошка, а Ядвига шагнула ко мне. Не будучи участником сделки, я всё это время стоял в сторонке, как бедный родственник.

Она цапнула меня за пуговицу куртки как краб добычу.

— Милок, — проскрипела она. — Я тут своей магией покумекала, пока они бумажки марали. Вижу, что нет обмана. Твой этот мужичок договорённости выполняет и дело до конца доведёт. Это хорошо. Пусть даже из страха, для меня главное — результат.

Она полезла в свою сумку. Я ожидал увидеть в недрах что угодно: пузырёк из тёмного стекла, запечатанный воском, сушёную лапку жабы, узелок с кладбищенской землёй. Но там была только косметичка, зеркальце, кошелёк ручной работы, айфон последней модели и пластиковая бутылка объёмом 0,5 литра, у которой на этикетке была нарисована голубая гора, а ниже надпись красивым шрифтом: «Живая вода. Артезианская. Негазированная».

Бутылку она протянула мне.

— Спасибо, я не хочу пить, — пробормотал я, хотя своей магией и почувствовал, что это не просто водичка.

— Держи, — она сунула ёмкость мне в руки.

— Что это? — спросил я, чувствуя себя глупо.

— Что надо, — отрезала Ядвига. — Не смотри на этикетку, бутылку раньше времени не открывай. Я её заранее подготовила.

Она шагнула ко мне ближе, так близко, чтобы я услышал даже самый тихий её шёпот:

— Слушай сюда, Водяной. Ехай к пацанёнку, который кликушей стал. Как там его… Ярославу! Напои его этой водой. Пусть выпьет хотя бы половину. Всё, что не выпьет — смыть в помои, никому не пить! Бутылку смять и выбросить, повторно не использовать.

— А если разольёт? — спросил я, вертя в руках бутылку, которая выглядела как обычная из супермаркета, только весила, по ощущениям, вдвое больше.

— Если посеешь или прольёшь… — Ядвига усмехнулась, и в этой усмешке мелькнули не по возрасту крепкие белые зубы. — Я тебя поругаю, но мир не рухнет. Новую сделаю. Но ты лучше не теряй, мальцу-то всё одно, а родители его видишь, волнуются. Для них, может, каждый день задержки будет как месяц на каторге.

— Понял.

— Напоишь, и проклятье сойдёт, — продолжила она уже серьёзнее.

— А быстро сойдёт? — уточнил я, потому что с зельем снятия проклятий сталкивался впервые.

— Быстро только кошки родят, — фыркнула ведьма. — Проклятие тебе не временная татуировка из хны, милок. Главное, что всё будет хорошо, чисто, отмоет до бела. Ядвига слов на ветер не бросает.

Она похлопала меня по плечу.

— Всё, ехай, жеребец удалой. Нечего мебель изображать. Мы с Бориской уж как-нибудь сами.

Слово «ехай» повторно резануло слух, всё же так не говорят, правильнее будет «поезжай». Но я промолчал, не стал умничать и поправлять ведьму.

Во-первых, одна Навь знает, сколько Ядвиге лет. Может, она родилась тогда, когда русского языка в его нынешнем виде ещё не существовало, и писали только на бересте. А во-вторых, немного мудрости в том, чтобы поправлять старушек-ведьм, которые плюнуть могут в тебя и превратить в козлёночка или там, в жабу.

Маяк. Каждый раз, когда я видел этот дом, невольно улыбался. Колдухинский маяк абсолютно не соответствовал классическому представлению о таковых. Здесь, на башне, не было комнаты с прожектором, разрезающим тьму лучом надежды, не витал вокруг запах соли и йода, и никаких чаек, которые бы кружили над скалами.

Башня, стилизованная под маяк, была местом жительства Агафьи, стояла на краю посёлка среди огородов и полей и была видна сильно издалека. По дороге к ней я написал Василисе СМС, чтобы предупредить о своём скором приезде.

Дверь отворилась раньше, чем я успел постучать. Агафья явно караулила меня, махнула рукой, чтобы не разувался, и сразу же повела в дом.

В ярко освещённой кухне с белыми стенами собралось много народу. Кроме самой Агафьи тут была строгая и напряжённая, словно натянутая струна, Василиса. На диване расположилась Ольга Андреевна, мать Ярослава, молчаливая и сосредоточенная, не сводившая глаз с сына, который когда-то её узнавал и любил, а сейчас стал чужим, незнакомым существом.

Он мерил шагами (а шагал он на всех четырёх конечностях) пространство кухни, двигаясь неровно, угловато, неправильно с точки зрения анатомии. Его человеческие колени были полусогнутыми (потому что скелет человека, как ни крути, рассчитан на вертикальное хождение), а вытянутые во всю длину руки были защищены перчатками, чтобы не разбились от неестественной нагрузки. Сейчас он был зверем, запертым в геометрию человеческого тела.

Ярослав тихо зарычал, уткнувшись носом в щель двери, ведущей из кухни во двор. Звук был низким, вибрирующим, рождающимся не в горле, а где-то в недрах живота.