Водяной 4 (СИ), стр. 52

Глава 23

Новый год к нам мчится

От этого оглушительного звука Ярослав на диване дёрнулся, судорожно втянул воздух, будто вынырнул с глубины, и резко, как умеют только молодые люди, сел.

Глаза его резко распахнулись — ясные, зрачки расширены от испуга и недоумения, которые испытывает человек, проснувшийся в незнакомом месте.

— Мамочка… — хрипло выдавил он. Голос его сорвался. — Отец? Где мы? Что происходит?

Борис Сергеевич, который до этого момента с раздражением следил за действиями Агафьи, неожиданно замер. Рот слегка приоткрылся, он растерянно моргнул, переводя взгляд с сына на меня и обратно. Вся его напускная бравада и бандитская спесь вмиг улетучились, как под порывом ветра.

Ольга Андреевна вскликнула, коротко, как птица — и рванулась к сыну. Она вцепилась в него, ощупывая плечи, лицо, руки, словно проверяя, на месте ли всё.

Ярослав сидел, ничего не понимая. Он машинально стянул с рук свои потёртые и не особенно чистые перчатки. После чего принялся разминать шею, хрустя позвонками. Движения его теперь были естественными, человеческими. Вполне обычный парень, только весьма удивлённый.

— Где мы находимся? — спросил он, озираясь. Взгляд его скользнул по пучкам трав, которые сушились, развешанные на стене, по белой стене кухни, по мне, по Василисе. — Мне может кто-то объяснить?

Ольга Андреевна мелко рыдала, прижимая его голову к своей груди, бормоча что-то бессвязное и благодарное.

Василиса с шумом выдохнула, встала и подошла ближе к парню.

— Ярослав, — мягко спросила она. — Вы что-то помните?

Парень частично высвободился из объятий матери, поморщился, потирая виски.

— А что я должен помнить? — он искренне недоумевал. — Ну… была туса, у Стёпки, после универа. Ничего особенного. Мы посидели, пивка попили. Я пришёл домой, завалился спать. И вот… просыпаюсь хрен пойми где. На мне какой-то странный костюм… — он брезгливо оттянул ворот комбинезона. — От меня воняет псиной и болотом. Куча незнакомых людей. И родители… серьёзные, как на похоронах. Может, мне кто-то объяснит, что это за кринж?

Мы с Василисой переглянулись. В голове у парня не было никаких воспоминаний о своём зверином поведении, беге на четвереньках, ни о влечении к запахам земли и полей, ни о завываниях на луну. Иногда память становится тяжёлым якорем, мешающим двигаться дальше. Лежит грузом на плечах, который приходится нести всю жизнь.

Его разум был чист.

— Он ничего не помнит, — констатировала Василиса, и в голосе её звучало облегчение. — Наверное, так даже и лучше. Меньше знаешь, меньше нагрузки на разум — меньше работы психоаналитику.

Она повернулась к родителям, которые всё ещё не могли поверить в чудо и негромко произнесла:

— В любом случае, проклятие снято. Сделка закрыта, Борис Сергеевич. Вопросы к нам есть? Нет? Я так и думала. Полагаю, мы с Вадимом пойдём. Не будем вам мешать. Агафья Петровна, наверное, захочет удостовериться, что всё в порядке, проверить когнитивные функции, провести серию тестов. К тому же, вам нужно побыть с сыном без посторонних.

Мы с Василисой поднялись. Я двинулся к выходу, но возле двери задержался. Внутри шевельнулось неясное чувство, манящее оглянуться.

Я посмотрел на пол. Туда, где лежал упавший чайник.

Борис Сергеевич и его жена были слишком заняты сыном, они не смотрели вниз. Ярослав до сих пор не понимал, что произошло и почему вокруг него устроили такой фестиваль заботы.

Только Агафья стояла неподвижно и смотрела на чайник. Я тоже на него сейчас смотрел.

Минуту назад это был новенький, сияющий хромом прибор. Гордость китайской промышленности. А теперь на полу валялся кусок рыхлого, гнилого железа.

Металл проржавел насквозь, был изъеден бурыми язвами коррозии, и поверх них — плесенью, словно он пролежал во влажной земле много лет. Хром облез струпьями, обнажив чёрное, мёртвое нутро. Ручка растрескалась и потеряла блеск.

Агафья подняла на меня глаза.

Мы обменялись понимающим взглядом и сохранили молчание, как сообщники, которые вместе спрятали труп шерифа и никому об этом не расскажут.

Знахарка ловко и бесшумно подхватила чайник и с ловкостью баскетболиста NBA перекинула изувеченное изделие в мусорное ведро.

Дух Нового года витал в воздухе, как невидимый дирижёр, руководивший хором праздничных ароматов. Запах мандаринов, хвои, докторской колбасы, сочетающийся с лёгкими нотками перегара.

Тридцать первое декабря — это магия сама по себе. День, когда каждому хочется поймать за хвост удачу и заглянуть в глаза грядущему. Когда огоньки на ёлках отражаются в глазах искрами надежды и радости. Звуки ножей по доскам, раздающиеся с кухонь, становятся частью общей симфонии. Каждый вздох, полный предвкушения подарков и перемен, вплетён в ткань всеобщего восторга. Шум салюта, смех детей… Именно в этой музыке рождается — Новый год.

Сегодня колдухинцы собрались около новенького ДК «Октябрь», где была выстроена внешняя сцена-настил.

Снег искрился под ярким солнышком, а на сцене уже располагалась, настраивая аппаратуру, группа «Амбар-Драйв».

Они были в костюмах, но не пошли по стандартному пути. Было ли дело в том, что сейчас канун Нового года или это влияние дядя Толи, а может, от Мегалита надуло, но…

Будто сошли со страниц книги сказок.

Борис «Фазан» поигрывал колотушками, он был одет в костюм, стилизованный под кольчугу, колечки которой позвякивали в такт движениям. Он был Богатырём, олицетворением отваги, силы, чистоты, нравственности, связи с землёй.

Виктор, лидер и гитарист, был облачён в серую волчью шкуру — искусственную, конечно, но очень недурно сделанную. Но он изображал не оборотней-волколаков в целом, а Серого Волка, друга Ивана-Царевича. Что интересно, тот волк тоже был оборотнем, но личностью исключительно геройской и положительной.

Солистка Марина была в зелёном платье Царевны-лягушки с короткой шубкой в тон, а за синтезатором, сгорбившись, как старый пень, колдовал Глеб. Его костюм лешего был настолько хорош, что настоящий Леший, Михаил Анатольевич, стоявший в толпе, неодобрительно качал головой, словно видел карикатуру на самого себя.

На пульте сидел, по-дурацки улыбаясь, в торчащем во все стороны парике и костюме, стилизованном под крестьянскую рубаху — Влад, который был облачён в Иванушку-дурачка.

— Как настроение, народ⁈ — голос конферансье заставил морозный воздух дрожать.

Конферансье, само собой, был Анатолий Степанович, наш дядя Толя, и в этой роли он сиял как новенький царский золотой червонец.

Его внешний вид поражал воображение: идеально сидевший смокинг выглядел так, будто сам Анатолий Степанович сошёл с глянцевой страницы журнала моды. В нём совершенно нельзя было узнать вчерашнего пьяницу-философа. Теперь перед нами стоял элегантный человек, уровня ведущих канала ТНТ, который решил подработать в Колдухине. Он был великолепен.

Я скользнул взглядом по толпе. Здесь были все. Люди и нелюди.

Вон стоит настоящий Леший, дядя Миша, в кои-то веки выбравшийся со своего Пескосклада. Ну, вот, и пары лет не понадобилось, не так ли? Он был гладко выбрит, что делало его похожим на старого директора школы, а не сторожа. Под руку он держал Ядвигу Дорофеевну.

Ведьма, чья внешность и ранее поражала оригинальностью и яркостью, теперь предстала с изящной короткой стрижкой, которую она сочетала с благородством осанки. Её шею украшал шелковистый палантин, расшитый утончённым леопардовым узором, удивительным образом избежавший пошлой вульгарности. Алое праздничное платье притягивало взгляды, а чтобы не замёрзнуть, поверх платья была накинута чёрная кожаная рокерская куртка.

Рядом переминался с ноги на ногу Руслан. Мой подопечный, который наконец-то свыкся с ролью барсука, хотя и продолжал постоянно ворчать. Он кутался в лёгкую куртку, нервно оглядываясь, словно ждал, что из-за угла выпрыгнет мертвяк.

Чуть поодаль, с достоинством, которому бы позавидовали английские лорды, стоял Кузьма. Домовой без дома, нашедший приют в моём, он смотрел на праздник с тем снисходительным умилением, с каким бессмертные смотрят на возню котят. При этом на нём был классический костюм и кашемировое пальто.