Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 5

И сегодня всё это выглядело особенно плохо.

Доклад начинался с Ленинграда и закончиться Ленинградом должен был тоже, хотя Цейтцлер ещё до входа в зал предупреждал Кейтеля, что говорить придётся не об одном городе и даже не об одной группе армий. Советское наступление южнее Ладоги, от которого первоначально ожидали тяжёлых боёв и, в худшем случае, потери узкой полосы вдоль берега, развивалось значительно быстрее всех немецких расчётов. Шлиссельбург потерян, сухопутное сообщение с Ленинградом восстановлено, передовые части двух советских фронтов встретились раньше, чем штаб 18-й армии успел создать новый устойчивый рубеж, а затем произошло то, чего в ОКХ опасались больше всего: русские не остановились после выполнения первоначальной задачи, а продолжили давить на юг, использовали возникшую неразбериху и заняли Синявинские высоты.

Когда Цейтцлер дошёл до последнего пункта, Гитлер ещё слушал молча, только всё чаще постукивал пальцами по краю большого стола, на котором лежала карта группы армий «Север». Потом спросил, какой ширины теперь русский коридор, и начальник Генерального штаба сухопутных войск, не пытаясь смягчить цифру, ответил, что в наиболее опасном месте речь идёт примерно о двадцати километрах, местами значительно больше, причём потеря высот лишила 18-ю армию непосредственного наблюдения за существенной частью освобождённой территории.

Несколько секунд Гитлер просто смотрел на него, словно ожидал продолжения, которое отменит уже сказанное.

Продолжения не было.

— Двадцать километров? — переспросил он наконец, и голос пока оставался почти спокойным. — Вы хотите сказать, что русские не только прорвали блокаду, но за семь дней сумели отбросить наши войска настолько далеко, что теперь имеют возможность построить там железную дорогу?

Цейтцлер ответил, что строительство, по данным разведки, уже началось, после чего добавил, что советские инженерные части работают сразу на нескольких участках и, судя по интенсивности движения, русское командование намерено пустить первые составы в кратчайшие сроки. Именно эти слова и оказались последними, которые удалось произнести в относительно нормальной обстановке.

Гитлер вскочил настолько резко, что стоявший возле стола стул отлетел назад и ударился о стену, после чего привычное обсуждение военной обстановки исчезло, уступив место тому, что большинство присутствующих уже видело не раз и потому знало, что вмешиваться в первые минуты бессмысленно. Он кричал о трусости командования 18-й армии, о неспособности удерживать даже подготовленные позиции, о генералах, которые умеют только требовать новые дивизии и отступать после первого сильного удара, потом перешёл на Кюхлера, затем неожиданно на Люфтваффе, которая якобы позволила русской авиации безнаказанно работать над полем боя, после чего снова вернулся к сухопутным войскам и потребовал немедленно отбить Синявинские высоты, восстановить прежнюю линию и снова перерезать сухопутное сообщение Ленинграда с остальной Россией.

Цейтцлер стоял, опустив руки вдоль туловища, и молчал. Он не был трусом и давно научился выдерживать подобные вспышки, но сейчас на лице начальника Генерального штаба проступила такая усталость, что даже Кейтель несколько раз искоса посмотрел на него, словно опасаясь, что тот наконец ответит не то, что следовало отвечать фюреру. За последние месяцы Цейтцлер слишком часто объяснял одну и ту же вещь: дивизию нельзя одновременно держать под Ленинградом, в Демянском выступе, на центральном участке фронта и её же иметь в резерве. Если войска растянуты по фронту в тысячи километров, то приказом невозможно создать из них свежий корпус, сколько бы раз ни повторялось слово «держаться».

— Мой фюрер, — всё-таки произнёс он, когда Гитлер на секунду остановился, чтобы перевести дыхание, — если мы сейчас бросим последние резервы группы армий «Север» на немедленную контратаку против Синявино, мы, возможно, сумеем оттеснить русских на отдельных участках, но не восстановим прежнее положение. Они уже закрепляются, подтягивают артиллерию, а главное, их ударная группировка понесла значительно меньшие потери, чем мы ожидали. Через несколько дней они смогут снова наступать, и тогда у Кюхлера не останется ничего, чем закрывать Мгу.

Гитлер повернулся к нему всем телом, будто только сейчас заметил человека, который осмелился не согласиться.

— Вы опять предлагаете отступление?

— Я предлагаю не потерять ещё больше войск, — ответил Цейтцлер, и эта фраза прозвучала слишком устало, чтобы восприниматься как вызов. — Для восстановления устойчивого фронта нам нужен резерв. Реальный резерв, а не дивизия, снятая ночью с одного участка и утром отправленная на другой. Сейчас группа армий «Север» такого резерва не имеет.

— Она должна его найти!

— Искать больше негде.

Это было сказано негромко, почти без интонации, и, возможно, именно поэтому подействовало хуже любой резкости.

Гитлер шагнул к карте, схватил лежавший на столе карандаш и несколько раз ткнул им в район южнее Ладоги, требуя назвать части, которые можно перебросить к Мге немедленно. Цейтцлер называл их одну за другой и тут же объяснял, почему каждая уже связана боем, прикрывает другой участок или существует на карте в значительно более полном составе, чем в действительности. Когда речь дошла до Демянска и начальник Генерального штаба произнёс, что именно там находится единственная возможность высвободить несколько соединений без снятия их непосредственно с фронта, Гитлер швырнул карандаш на стол.

— Демянск не оставлять! Я уже запрещал даже обсуждать это!

— Тогда резервов не будет, — ответил Цейтцлер.

После этого всё и сорвалось окончательно.

Крик было слышно даже в соседнем помещении, несмотря на толстые стены и закрытые двери. Борман, сидевший немного в стороне с блокнотом, почти не поднимал глаз и записывал отдельные фразы, Кейтель несколько раз пытался вмешаться, обещая немедленно запросить Кюхлера о дополнительных возможностях, Геринг раздражённо доказывал, что нельзя сваливать поражение на авиацию, когда сухопутные войска сами теряют подготовленные рубежи, а Йодль наконец просто отошёл от стола и стал ждать, потому что никакого совещания больше не существовало.

Гитлер говорил всё быстрее, временами сбиваясь, лицо его покраснело, левая рука заметно дрожала, а когда он внезапно остановился, схватился пальцами за край стола и на несколько мгновений закрыл глаза, Борман первым позвал Морелля.

Личный врач появился почти сразу, будто ждал неподалёку именно такого исхода. Он тихо переговорил с Гитлером, выслушал раздражённое требование оставить его в покое, затем всё-таки убедил сесть и спустя несколько минут сделал успокаивающий укол, после которого фюрера увели в его помещения. Перед уходом Гитлер успел потребовать, чтобы никаких решений об отходе не принимали без него, Мгу удерживали любой ценой, а Кюхлер к вечеру представил план возвращения Синявинских высот.

Дверь закрылась.

Ещё некоторое время все молчали.

В помещении оставались Кейтель, Йодль, Цейтцлер, Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Геббельс, Шпеер, Борман и Канарис, которого пригласили к докладу по действиям советской разведки и причинам неожиданно эффективного подавления немецкой связи. Несколько человек приехали в ставку ещё накануне, остальных вызвали после первых известий о масштабах русского прорыва, и теперь они оказались в необычном положении: Верховный главнокомандующий находился в соседнем здании под действием бром-нервацита [1], формально ничего важного решать без него было нельзя, но фронт от этого ждать не собирался.

Первым молчание нарушил Кейтель.

— Господа, — сказал он, медленно возвращаясь к столу, — приказ фюрера совершенно ясен. Мгу необходимо удержать, возможности восстановления прежнего положения следует изучить, а любые решения по Демянску отложить до его возвращения.

Цейтцлер посмотрел на него с таким выражением, словно пытался решить, действительно ли фельдмаршал сейчас хочет исполнения того, что говорит или просто выполняет привычную роль, проговаривая какие-то ритуальные вещи.