Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 6

— Вильгельм, — произнёс он наконец, уже без официального тона, — если мы будем до вечера изучать возможность вернуть Синявино, русские до вечера продолжат подтягивать туда артиллерию, а послезавтра возвращать придётся уже не высоты, а Мгу. Я не предлагаю сейчас подписывать приказ об отходе из Демянска, если это так вас беспокоит. Я предлагаю хотя бы начать подготовку, которую в любом случае невозможно скрыть от самих себя: вывоз лишних складов, раненых, имущества, подготовка промежуточных рубежей и дорог. Если фюрер завтра снова запретит отход, войска останутся. Если согласится, мы не потеряем ещё неделю.

Йодль, всё это время молчавший, медленно кивнул, соглашаясь.

— Подготовку можно оформить как меры на случай нового русского наступления, — сказал он. — Она не обязывает нас оставить выступ, но даёт Кюхлеру возможность сделать это организованно, если решение будет принято. Самая опасная вещь сейчас — повторить то, что произошло под Ладогой, когда резерв начали собирать уже после прорыва.

Кейтель поморщился, однако спорить не стал, а Цейтцлер, почувствовав хотя бы небольшую поддержку, развернул карту группы армий «Север» и объяснил то, что пытался сказать Гитлеру. Демянский выступ последние месяцы пожирал людей не столько большими потерями, сколько самим фактом своего существования: длинная линия фронта, постоянные атаки русских, необходимость держать дороги, снабжать выступ и иметь внутри достаточно войск на случай нового окружения. Сокращение линии позволяло высвободить несколько дивизий и штабных частей, часть из которых после пополнения можно было отправить к Мге, а часть оставить настоящим резервом группы армий.

— Даже если вывести их завтра, это не будут свежие дивизии, — предупредил Цейтцлер, обращаясь уже ко всем. — Люди устали, полки недоукомплектованы, техника изношена. Не надо потом докладывать фюреру, что мы внезапно получили шесть полноценных соединений. Но это будут части, которые можно восстановить, вместо того чтобы продолжать расходовать их на удержание выступа, не дающего нам сейчас ничего, кроме красивой линии на карте.

Геринг тяжело откинулся в кресле и некоторое время молча рассматривал карту, затем раздражённо потёр висок.

— Если вы отдадите Демянск, русские объявят это новой великой победой, — сказал он. — После Ленинграда им именно этого и не хватает. Через неделю Москва будет рассказывать всему миру, что Вермахт бежит по всему фронту.

— Если мы не отдадим Демянск сами, — устало ответил Цейтцлер, — через месяц они могут объявить ту же победу, только вместе со списком разбитых дивизий.

Геббельс, до этого сидевший почти неподвижно и слушавший военных с плохо скрываемым раздражением человека, привыкшего иметь дело со словами и общественным настроением, а не километрами фронта, неожиданно поддержал Цейтцлера.

— Немецкий народ переживёт оставленный выступ, — сказал он, слегка наклонившись вперёд. — Нам вовсе не обязательно сообщать населению, что армия отступила из-за нехватки сил. Это будет плановое выравнивание фронта, высвобождение войск для решающих операций и уничтожение всего, что противник сможет использовать. Я найду формулировку. Гораздо хуже объяснять потом, почему мы сначала объявили позицию неприступной, а затем потеряли там несколько дивизий.

Борман наконец поднял голову от блокнота.

— Вы предлагаете готовить население к тому, что Германия будет оставлять занятую территорию?

Вопрос прозвучал спокойно, почти дружелюбно, но Геббельс слишком хорошо знал человека, который его задал, чтобы не услышать скрытого смысла.

— Я предлагаю готовить население к тому, что война требует решений, а не географического тщеславия, — ответил он после короткой паузы. — Если хотите, можете записать именно так, Мартин.

— Я записываю то, что считаю необходимым, — сказал Борман и снова опустил взгляд.

Геринг усмехнулся, но промолчал.

Разговор постепенно переставал быть продолжением сорванного доклада и превращался в первое за долгое время обсуждение, где никто не мог просто повернуться к Гитлеру и получить окончательное решение. Именно поэтому спорить начали серьёзнее. Риббентроп предложил решить проблему резервов политическим путём. Венгрия, Румыния, Словакия и Хорватия всё ещё располагали людьми, которых можно было потребовать для Восточного фронта, а Испанию следовало заставить увеличить пополнение Голубой дивизии. Если союзники хотят воспользоваться результатами побед Германии, заявил он, то должны действительно участвовать в войне, а не ограничиваться символическими контингентами.

Цейтцлер выслушал его до конца и только потом покачал головой.

— Я не возражаю против дополнительных дивизий, — сказал он. — Но давайте сразу договоримся, что мы не станем отправлять их под Мгу и считать равными немецким. Нам уже достаточно дорого обошлась привычка рисовать на карте одинаковый прямоугольник независимо от того, кто находится внутри. Венгерская или словацкая дивизия может занять спокойный участок, охранять коммуникации, прикрывать тыл, бороться с партизанами и тем самым освободить немецкую часть для фронта. Это будет полезно. Если же мы поставим союзников туда, куда завтра ударят русские танки и артиллерия, через сутки снова будем искать немцев, чтобы закрыть образовавшуюся дыру.

Риббентроп слегка покраснел.

— Если так говорить с союзниками, они вообще перестанут присылать войска.

— Тогда не говорите им так, — ответил Цейтцлер, пожимая плечами. — Вы дипломат. Найдите слова. Я говорю о том, куда потом ставить присланных людей.

На этот раз усмехнулся уже Йодль, а Геббельс отвёл глаза, скрывая улыбку.

Риббентроп, почувствовав, что дальнейший спор не принесёт ничего, переключился на Финляндию. По его мнению, сейчас наступил лучший момент потребовать от Хельсинки наконец активных действий на Карельском перешейке, ведь русские бросили большие силы южнее Ладоги, и удар финнов заставит Ленинградский фронт снимать дивизии с направления на Мгу.

— Требовать можно, — негромко сказал Канарис, впервые вмешавшись в разговор. — Получить будет сложнее.

Риббентроп повернулся к нему.

— У вас есть сведения, что Маннергейм откажется?

— У меня есть сведения, что Маннергейм уже полтора года отказывается делать именно то, что мы от него хотим, когда речь идёт о прямом наступлении на Ленинград, — ответил адмирал. — Финны готовы удерживать свои позиции, готовы связывать советские войска и охотно примут оружие, продовольствие и горючее. Но заставить их сейчас бросить армию на укреплённый перешеек только потому, что 18-я армия потеряла Синявино, будет чрезвычайно трудно. Давить стоит. Рассчитывать на результат при планировании операции я бы не стал.

— Вы в последнее время вообще ни на что не предлагаете рассчитывать, адмирал, — заметил Гиммлер.

Канарис повернул к нему голову.

— Это называется разведкой, рейхсфюрер. Если я начну докладывать только то, на что вам приятно рассчитывать, мне лучше перейти в министерство пропаганды.

Геббельс посмотрел на него с явным неудовольствием.

— У меня, адмирал, тоже иногда приходится иметь дело с фактами.

— Тогда вы понимаете, о чём я говорю.

Неловкая пауза продлилась недолго. Кейтель, не желая превращать совещание в обмен личными колкостями, спросил Канариса, что Абвер установил по поводу самой операции под Ленинградом и почему советское наступление оказалось настолько эффективным в первые двое суток. Именно ради этого адмирала и вызвали в ставку, и теперь он вынул из папки несколько листов, но читать их не стал.

— Мы пока не имеем полной картины, — начал Канарис. — Часть информации поступает от наших радиоразведывательных подразделений, часть из допросов людей, вышедших из районов первого удара. Однако три обстоятельства уже можно считать установленными. Первое: русские начали использовать значительно больше малых радиостанций непосредственно в передовых частях. По нескольким показаниям, связь имеется уже не только у рот и взводов, а в некоторых штурмовых частях едва ли не у каждого отделения. Второе, подавление наших радиосетей в первые часы операции стало не случайным и не широкополосным. Они очень точно знали основные и резервные частоты, порядок перехода и структуру корпусных сетей.