Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 17

К вечеру штаб уже сводил окончательный план, артиллеристы уточняли немецкие батареи на флангах будущего прорыва, инженеры наносили известные минные поля, связисты готовили резервные линии, а авиационные офицеры вместе с Нестеровым выбирали хорошо различимые с воздуха ориентиры. После часа ночи метеослужба подтвердила слабый устойчивый ветер и отсутствие сильного снегопада, поэтому удар назначили на восемь двадцать.

На аэродроме новые бомбы готовили всю ночь, десять длинных серых корпусов лежали на площадке снаряжения, ещё два оставались в резерве, а инженер-капитан Соколов заставлял техников снова и снова проверять цепи, чем уже успел довести экипажи до лёгкого раздражения.

Командир первого самолёта некоторое время наблюдал за очередной проверкой и наконец заметил, что при таком отношении к каждой бомбе немцы успеют самостоятельно отойти из Мги раньше взлёта.

— Если хотите везти две тонны специального изделия с непроверенной системой, напишите это мне на бумаге, а я приложу записку к материалам будущего расследования, — не поднимая головы, ответил Соколов.

Лётчик мгновенно потерял желание спорить и только попросил сообщить, когда инженер наконец сочтёт самолёт достаточно безопасным для собственного экипажа.

— Ваша работа — положить изделие туда, куда показал штурман, а за всё остальное отвечаем мы, поэтому лучше идите ещё раз посмотрите ориентиры и не мешайте людям проверять то, что потом уже не исправишь.

— Вот так значительно понятнее, товарищ инженер-капитан, потому что вчера на инструктаже вам для этой мысли понадобилось минут двадцать.

Соколов наконец усмехнулся и махнул рукой в сторону самолёта.

— Уходите, пока я не решил повторить инструктаж полностью.

Майор Пахомов собрал командиров рот ещё до рассвета, пригласив в землянку сапёров, артиллерийских корректировщиков и связистов, потому что привычная схема атаки сегодня менялась сразу после начала движения.

— Перед нашим выходом тяжёлая авиация обработает вот эту полосу, и штаб обещает что первая немецкая линия окопов почти потеряет способность к организованному сопротивлению, однако слово «почти» запомните особенно хорошо, — начал он, проведя пальцем вдоль карты. — Головная рота рысью проходит первую линию и движется дальше, не останавливаясь возле каждого блиндажа, если оттуда непосредственно не стреляют, а следующая рота уже проверяет всё, что осталось за спиной, но тоже не тормозит, а вот третья, уже чистит всё основательно, как перед сдачей трофейщикам.

Капитан Мельников некоторое время смотрел на отмеченное впереди минное поле, после чего поинтересовался именно им, а не необычной вводной по прорыву.

Командир сапёров одобрительно кивнул.

— Правильно смотрите, потому что, как я понимаю, часть мин после удара сработает, часть может разбросать, а часть останется там, где лежала, только карта потеряет актуальность. Мои люди идут вместе с вами, и если сапёр говорит остановиться, никто не выясняет собственными ногами, насколько он был прав.

Пахомов добавил, что после последнего взрыва никто самостоятельно не решает, когда начинать атаку: артиллерия ещё будет работать по флангам, поэтому пехота поднимается только после зелёной ракеты.

Мельников всё-таки спросил, что именно люди увидят впереди, потому что бойцам придётся объяснить хотя бы самое необходимое.

Пахомов несколько секунд подбирал слова.

— Я видел снимки немецких батарей после сегодняшнего удара: пушки стоят, древо-земляные сооружения тоже местами сохранились, только живых вокруг нет. Поэтому если войдёте в целую траншею, не думайте, что авиация промахнулась, и не позволяйте бойцам останавливаться смотреть по сторонам, потому что нам дадут час — полтора преимущества, а нужно превратить это время в километры.

Артиллерия начала в семь сорок, постепенно затягивая немецкий передний край дымом и снежной пылью, а когда огненный вал стал переноситься глубже, из укрытий почти сразу появились первые немецкие расчёты, привычно возвращаясь к пулемётам и наблюдательным постам.

Пахомов стоял в передовой траншее рядом с Мельниковым и через бинокль видел, как несколько человек тащат пулемёт обратно к амбразуре.

— Быстро вылезли, товарищ майор, а я надеялся, что наша артиллерия хотя бы несколько минут даст им подумать о жизни, — заметил Мельников.

— Именно поэтому между артиллерией и вами сегодня поставили авиацию, потому что одними снарядами немцев из этих землянок выкуривать можно ещё долго.

С востока уже шёл низкий гул, тяжёлые самолёты подходили последовательно, выдерживая интервалы, а первую падающую бомбу Пахомов заметил только перед самым исчезновением за немецкой траншеей. Раздался сравнительно слабый хлопок, над землёй начало расти сероватое облако, и Мельников уже нахмурился, явно ожидая чего-то значительно более впечатляющего, когда облако вспыхнуло резким бело-жёлтым светом, словно накрывая куполом окопы, блиндажи и всё что попадало внутрь купола, превращалось в мусор и пыль.

Даже с расстояния удар ощутимо толкнул воздухом в грудь и сорвал снег с бруствера, после чего глубже появилась вторая вспышка, затем третья, четвёртая и остальные, выстраиваясь вдоль немецкой обороны в уходящую вдаль цепочку. После шестого взрыва люди в советской траншее уже молчали, просто глядя вперёд, а девятый и десятый удары пришлись почти у дальнего конца намеченной полосы.

Когда последний разрыв ушёл в глубину, перед ними стало непривычно тихо, хотя справа и слева по-прежнему работала артиллерия. Пахомов выждал положенное время, проверил часы и поднял ракетницу.

— Теперь ваша очередь, поэтому проход не потеряйте и в первой траншее без причины не вязните.

Зелёная ракета поднялась над позициями, Мельников залез на бруствер, подняв руку, дал команду, и пехота пошла вперёд.

Первый выстрел пришёл справа, от пулемёта, находившегося уже за краем основной полосы поражения, и сразу же Мельников прижал людей к снегу, пока артиллерийский наблюдатель, идущий вместе со штурмовиками, вызывал по радио миномёты на огневую точку. Через минуту там встали фонтаны разрывов, пулемёт замолчал, и рота снова поднялась.

Передовая немецкая траншея внешне сохранилась почти полностью, местами осыпался бруствер, исчезла маскировка и провалились отдельные перекрытия, однако сами ходы сообщения и большая часть землянок оставались на месте. Живых людей в центре полосы почти не было, а те, кто ещё двигался, выглядели настолько плохо, что оружие в руках встречалось редко.

Один из красноармейцев остановился возле входа в блиндаж, откуда доносилось движение, однако Мельников сразу потянул его дальше.

— Если оттуда стреляют, разбирайся, а если просто сидят, оставь их второй роте, потому что через час сюда придут новые немцы и нам будет уже не до этих землянок.

Из бокового хода неожиданно выскочил немецкий солдат, тыкающий магазином в приёмное гнездо МП-38, которого заметили раньше, чем он успел поднять оружие, и короткая очередь мгновенно закончила спор о том, насколько безопасной следует считать поражённую позицию.

Пахомов прошёл через траншею вслед за головной группой и сразу понял, почему штаб так настойчиво требовал не задерживаться: оборонительные сооружения существовали, а организованной обороны внутри полосы почти не осталось, поэтому потерять выигрыш сейчас можно было только собственным промедлением.

Пока сапёры искали проход в минном поле, фланги окончательно ожили, справа снова заговорили пулемёты, слева начали падать мины, а ещё через несколько минут возле прохода упали первые немецкие снаряды. Артиллерийский наблюдатель почти непрерывно говорил по радио, пока сапёр наконец не поднял флажок и не приказал всем идти строго след в след, не сходя в сторону ни при каких обстоятельствах.

В немецком штабе масштаб случившегося поняли прежде всего по исчезнувшей связи, потому что после русской артподготовки оборванные провода никого не удивляли, однако теперь одновременно перестали отвечать несколько батальонов, два полковых командных пункта и часть радиосети.