Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 16

Именно поэтому одинокий бомбардировщик, появившийся между облаками почти точно над позицией, сначала вызвал у Крамера не страх, а привычную досаду, на бессмысленную суету. Зенитчики открыли огонь, однако бомбардировщик не маневрировал и продолжал идти тем же курсом, словно батареи под ним вообще не существовало.

— Расчётам уйти в укрытия, орудия оставить и не изображать из себя героев! — крикнул Крамер, увидев, как командир второго расчёта всё ещё задерживается у затвора.

Люди побежали к траншеям, а через несколько секунд от самолёта отделилась одна тёмная точка, настолько одинокая, что капитан Шмидт уже у входа в перекрытый ход даже обернулся.

— Они действительно решили уничтожить всю батарею одной бомбой?

— Когда упадёт, можете спросить у русских, на что они рассчитывали, — ответил Крамер, торопя его вниз.

Бомбу больше никто не видел, а почти в середине позиции раздался странно негромкий хлопок, совершенно не похожий на разрыв тяжёлого боеприпаса: вверх не поднялся столб земли, снег не взлетел огромным фонтаном, зато над площадкой начало быстро расползаться сероватое облако, почти не уходившее по ветру.

Крамер успел подумать, что бомба не сработала, прежде чем облако вспыхнуло.

На советском наблюдательном пункте сначала увидели вспышку, а уже потом пришёл звук, заставивший дрогнуть стёкла в закрытой раме. Подполковник Баранов оторвался от стереотрубы только после того, как огненный шар исчез, а над немецкой позицией поднялась смесь дыма, снега и мелкого мусора.

— Время отметьте и наблюдателей не торопите, потому что сейчас нам важнее результат, чем первые впечатления, — произнёс он, снова прильнув к окулярам.

До налёта немецкая батарея стреляла примерно раз в две-три минуты, однако прошло сначала пять минут, затем десять, а очередного выстрела всё не было. Телефонист несколько раз связывался с передовыми постами и наконец сообщил, что движения возле орудий не наблюдают, хотя сами пушки с расстояния выглядят почти целыми.

Полковник Нестеров, присланный наблюдателем от штаба дальней авиации специально для контроля первого боевого применения нового изделия, стоял рядом и явно выглядел значительно спокойнее артиллеристов.

— Штурман передал отклонение меньше сотни метров, поэтому вся батарея попала внутрь основной зоны поражения, а если боеприпас отработал штатно, стрелять там сейчас просто некому и не из чего.

Баранов посмотрел на него, но спорить не стал, потому что через несколько минут далеко севернее вспыхнула вторая цель, затем третья, и каждая из батарей после одного удара прекращала огонь.

Аэрофотоснимки места первого удара доставили спустя полтора часа, и поначалу результат выглядел почти разочаровывающе: четыре тяжёлых орудия по-прежнему стояли, уставив стволы в небо, воронки отсутствовали, часть землянок сохранилась, а возле одного края позиции даже оставались стоять несколько машин. Лишь присмотревшись, Баранов понял, чего на фотографиях не было вообще: никто не двигался возле пушек, не растаскивал повреждённый транспорт, не восстанавливал связь и не появлялся из уцелевших укрытий.

— Железо почти осталось на месте, поэтому при желании эти орудия ещё можно вернуть в строй, — задумчиво произнёс он, передавая снимок Нестерову.

— Можно, если сначала привезти новые расчёты, связистов и прицельные приборы, потому что открытая оптика в такой зоне не выживает, — ответил полковник, разглядывая соседний кадр. — Смысл как раз в этом: нам не обязательно превращать каждую пушку в груду металла, если после удара батарея перестаёт существовать как подразделение.

Баранов ещё некоторое время рассматривал три отмеченные на карте позиции, а когда телефонист сообщил, что третья батарея тоже приведена к молчанию, спросил, сколько таких изделий осталось на фронте.

— После расхода трёх, готов двадцать один «Шторм-2», следующая партия уже приходит, но до завершения проверки я её в расчёт не беру.

Карандаш Баранова медленно двинулся по карте южнее Синявинских высот.

— Тогда батареи становятся далеко не самой интересной целью.

В штабе Волховского фронта результаты утреннего налёта обсуждали уже после получения фотографий, причём обстановка сама подталкивала к тому, чтобы не ограничиваться удачным испытанием нового боеприпаса. Синявинские высоты были взяты, войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились, блокада Ленинграда оказалась прорвана, однако Мга оставалась у немцев, железнодорожный узел продолжал работать, а разведка почти каждый час отмечала новые инженерные работы на рубежах перед станцией.

Немцы прекрасно понимали, что потеря высот ещё не конец битвы за город, поэтому отводили потрёпанные подразделения на подготовленные позиции, подтягивали артиллерию, усиливали пулемётные точки и ставили новые минные поля, постепенно превращая время, необходимое советским войскам для отдыха после тяжёлых боёв, в новые траншеи и укрепления.

Мерецков долго рассматривал фотографии трёх батарей, затем повернулся к Баранову.

— Орудия почти все стоят, поэтому меня интересует не сегодняшний результат, а завтрашний: насколько быстро немцы смогут снова открыть с этих позиций огонь?

— Быстро уже не смогут, товарищ генерал армии, потому что им придётся фактически создавать расчёты заново, восстанавливать управление, связь и менять уничтоженные взрывом прицельные приборы а это в любом случае не массовое а штучное производство.

Генерал инженерных войск Прошляков придвинул один из снимков и обратил внимание на сохранившиеся перекрытые землянки, после чего Нестеров подтвердил, что именно этого на полигоне и ожидали: само укрытие может остаться внешне целым, тогда как находившиеся внутри люди всё равно погибают.

Один из командармов, до этого молча изучавший Мгинское направление, поднялся и подошёл ближе к карте.

— С батареями всё понятно, но если одно изделие убивает людей и разрушает полевые позиции на такой площади, зачем вообще расходовать их по одному на орудия? Нам не надо уничтожать весь немецкий фронт, достаточно сделать полосу, через которую штурмовая пехота сумеет быстро войти в глубину, пока противник не понял, что случилось.

Прошляков взял циркуль и несколько минут прикидывал возможное расположение точек удара, постепенно выстраивая на карте цепочку перекрывающихся зон, после чего стало ясно, что десяти изделий достаточно для создания узкой полосы длиной в несколько километров, проходящей через первую и следующие немецкие позиции.

— Пехоте этого хватит, но только если она сразу пойдёт насквозь и не станет останавливаться возле каждого блиндажа, — заметил командарм. — Оставшихся немцев пусть добивают следующие подразделения, а штурмовые роты должны использовать первые минуты для максимального продвижения, пока соседние участки ещё не успели разобраться.

Баранов сразу напомнил, что немецкая артиллерия никуда не исчезнет и довольно быстро начнёт обрабатывать проход, поэтому её придётся подавлять обычным огнём, а обнаруженные после начала атаки новые батареи уничтожать отдельно.

Мерецков повернулся к Нестерову.

— Десять бомб авиация даст без проблем?

— Десять дадим, ещё две разумно оставить в запас на случай, если уже во время наступления обнаружится батарея, штаб или другое место, без которого продолжать будет трудно. Единственное условие — погода, потому что с ветром спорить здесь бессмысленно.

Мерецков кивнул и снова посмотрел на Мгу.

— Тогда немедленно докладываем в Ставку предложение развить успех, потому что, если дать немцам хотя бы неделю, эту неделю они потратят на землю и бетон, а платить за неё потом придётся нашей пехоте. Армиям сутки на перегруппировку головных частей, артиллерии подготовить фланги, сапёрам идти вместе со штурмовыми батальонами, а танки вводить только после обозначения проходов, поскольку после авиации минные поля сами собой не исчезнут.

Ответ из Ставки пришёл через час. Достигнутый успех развивать в направлении Мги, одновременно укрепляя пробитый коридор к Ленинграду.