Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 15
Молотов ответил сразу, поскольку дальнейшая часть разговора уже относилась к его работе: через несколько недель Финляндия получит закрытый канал без германского посредничества, и если правительство подтвердит готовность обсуждать прекращение войны, переговоры продолжатся в другой форме, причём публично объявлять об этом Берлину никто от Хельсинки не потребует.
— Немцы всё равно начнут задавать вопросы, если почувствуют изменение нашей позиции.
— Скрывать свои решения от немцев придётся вам, господин маршал, потому что свою часть этой работы товарищ Берия, как видите, пока выполняет вполне успешно, — заметил Сталин.
Маннергейм перевёл взгляд на Берию и спросил, не собираются ли русские для полноты впечатлений вернуть его тем же самолётом на то же озеро.
— Второй раз проверять ваше терпение и прочность льда совершенно незачем, поэтому способ будет другим, но окажетесь вы именно в Финляндии, поскольку ваше внезапное появление, например, в Швеции вызвало бы слишком много вопросов, — ответил Берия.
Маршал несколько секунд смотрел на него, затем впервые за весь разговор рассмеялся совершенно искренне.
— Признаюсь, господа, от Москвы я ожидал многого, но не того, что меня сначала похитят на собственной дороге, затем напоят чаем, предложат тайные переговоры и в завершение начнут выбирать удобное место, где вернуть обратно.
Сталин тоже улыбнулся, хотя следующую фразу произнёс уже серьёзно:
— Война заставляет экономить время и принимать решения, которые в мирной жизни выглядели бы дико, тем более что между нашими странами накопилось достаточно крови и без сегодняшнего разговора. — Сталин вновь замолчал, как видно подбирая точность формулировок. — За действия финских войск на советской земле, за концлагеря где и сейчас убивают советских людей, и за Выборгскую резню, вас конечно стоило бы повесить как военного преступника, но политика редко позволяет одновременно наказать всех виновных и не получить вместо одной проблемы несколько новых.
Он поднялся, давая понять, что основная часть разговора закончена, а Маннергейм, вставший вслед за ним заметно медленнее, услышал совет до утра отдохнуть и хорошо обдумать услышанное.
— Наш военврач сообщил, что путешествие вы перенесли нормально, господин маршал, однако в семьдесят пять лет даже вежливое похищение требует сна.
Маннергейм улыбнулся, вспомнив Катерину.
— Очень решительная молодая женщина, которая совершенно не считает маршальское звание уважительной причиной отказаться от транспортировки словно багаж.
— У Тихонова вообще собралась своеобразная компания, поэтому на свой счёт я бы это не принимал, — заметил Берия.
Уже возле двери Маннергейм остановился, словно только теперь вспомнив одну подробность, и спросил, знают ли присутствующие старшего лейтенанта Штурмина, который первым подошёл к его автомобилю.
— А вы уже успели узнать его фамилию? — поинтересовался Сталин, явно оживившись.
— Он назвался сам, а немцы говорят о нём достаточно часто, чтобы фамилия запоминалась даже тем, кто не имеет к нему прямого отношения.
Сталин усмехнулся и спросил, что именно говорят германские офицеры, на что Маннергейм ответил уже у самой двери:
— Ничего лестного, хотя после сегодняшнего дня я начинаю понимать причины подобного отношения.
— Это неплохая рекомендация, которую при следующем награждении стоит учесть, — ответил Сталин, но Маннергейм не вышел, потому что оставил напоследок вопрос, занимавший его с середины разговора.
— Если бы я сейчас сказал, что после возвращения прикажу армии наступать на Ленинград, вы действительно всё равно отправили бы меня обратно?
Сталин несколько секунд рассматривал его и лишь после этого медленно кивнул.
— Отправил бы, потому что тогда мне было бы особенно полезно, чтобы финской армией командовал человек, который своими глазами увидел, насколько далеко мы теперь способны дотянуться и насколько серьёзно относимся к Ленинграду. Ну и конечно первым делом мы бы стёрли Хельсинки с лица земли. Просто для начала.
Маннергейм явно ожидал другого ответа, однако спорить уже не стал, слегка наклонил голову и вышел, оставив дверь тихо закрыться за собой.
Молотов подождал несколько секунд, затем повернулся к Сталину и спросил, насколько можно доверять обещанию человека, которого всего несколько часов назад пришлось силой вывозить из собственной страны.
— Наступать он не будет, если немцы не поставят его в положение, где выбора совсем не останется, потому что Маннергейм слишком давно занимается политикой и понимает простую вещь: Германия после войны может оказаться где угодно, или вообще исчезнуть с карты Европы, а Финляндия всё равно останется рядом с нами и в каком качестве — большой вопрос.
Берия закрыл лежавшую перед ним папку и спросил, возвращать ли Тихонова с группой сразу в Москву или оставить пока на Ленинградском фронте, на что Сталин, уже снова рассматривавший карту, распорядился прежде всего дать людям нормальный отдых после такого выхода.
— Только настоящий отдых, Лаврентий Павлович, а не тот, где человека утром отправляют в баню, кормят обедом, а вечером уже находят для него новое дело.
— Они вообще не мои люди, товарищ Сталин, поэтому за их распорядок я не отвечаю, — напомнил Берия, открывая блокнот.
— Тогда вам будет ещё проще удержаться от соблазна придумать им работу, а Маннергейма утром отправляйте обратно и устройте всё так, чтобы его нашли достаточно далеко от места исчезновения, потому что знать, насколько быстро мы умеем возить гостей в Москву, финнам пока совершенно необязательно.
Глава 5
Сообщаем об организации в 18 километрах от Риги в местечке Саласпилс концлагеря для малолетних и несовершеннолетних детей, где их подвергают насильственному забору крови для немецких госпиталей, подвешивая детей за ноги, а после забора ещё живых сбрасывают в трупные ямы, а также проводя медицинские эксперименты со смертельным исходом.
Всего с октября 1941 года до января 1943 в лагере замучено и убито более пятисот детей всех возрастов [2].
Из сводки штаба партизанского движения Генштабу. 19 января 1943 года
Шторм-2
Первый снаряд ушёл в сторону Ленинграда ровно в семь часов, и тяжёлая пушка мягко качнулась на гидроцилиндрах, расчёт открыл затвор, и пустая гильза с грохотом и дымком от сгоревшего пороха, покатилась по настилу, пока командир батареи дальнобойных пушек майор Эрих Крамер смотрел на секундную стрелку часов в ожидании выстрела второго орудия.
— Фельфебель, после третьего залпа запросите у наблюдателей уточнение, а ветер проверяют после каждого выстрела, потому что за утро он уже дважды менялся и расходовать боезапас впустую я не собираюсь, — приказал он телефонисту, отступая в сторону, чтобы не мешать подносчикам.
До Ленинграда было далеко, и город давно превратился для людей батареи в набор цифр: дальность, азимут, поправка и расход снарядов. При ясной погоде на горизонте иногда удавалось различить грязноватую полосу дыма, но сегодня низкая облачность закрывала всё, поэтому артиллеристы спокойно стреляли по цели, которую большинство из них никогда не видело собственными глазами.
Позицию оборудовали ещё осенью, четыре тяжёлых орудия разнесли достаточно далеко друг от друга, между площадками проложили ходы сообщения, погреба углубили и усилили брёвнами, сами площадки окружили мощными брустверами, командный пункт вынесли в сторону, а для расчётов приготовили перекрытые щели и несколько землянок. Русские район батареи давно знали и регулярно пытались его накрыть, однако даже удачный налёт редко давал больше нескольких убитых, оборванной связи и разбитых машин, потому что для уничтожения тяжёлой пушки требовалось либо прямое попадание, либо очень близкий разрыв, а пока противник добивался нужной точности, люди уходили в укрытия и уцелевшие орудия продолжали стрелять.