Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 14

Сталин несколько секунд рассматривал вошедшего, затем указал на кресло и предложил садиться, заметив, что в семьдесят пять лет подобные путешествия способны утомить даже человека с хорошим здоровьем.

— Должен признать, господин Сталин, способ пригласить человека на переговоры вы выбрали довольно своеобразный, хотя теперь мне хотя бы понятно, почему никто не прислал официального письма, — ответил Маннергейм, устраиваясь в кресле.

Сталин тоже сел и принялся неторопливо набивать трубку.

— Если бы мы пригласили вас письмом, немцы наверняка захотели бы вмешаться, а мне как раз не хотелось обсуждать этот разговор с Берлином, поэтому сегодня будем считать, что никакого официального приглашения вообще не существовало.

Маннергейм перевёл взгляд на Берию и заметил, что его люди наверняка уже знают о нападении на колонну, поэтому подобная юридическая конструкция долго не проживёт. Берия спокойно ответил, что финны пока знают только о нападении неизвестной группы и исчезновении маршала, а через несколько часов Маннергейм снова окажется на финской территории, после чего всё происходившее между этими событиями может остаться его личным опытом.

— Значит, вы действительно собираетесь вернуть меня обратно независимо от результата нашего разговора?

— При любом результате, потому что держать вас пленником мне сейчас менее полезно, чем дать вернуться домой и подумать над тем, что вы здесь услышите, — ответил Сталин.

Удивление Маннергейма на этот раз оказалось настоящим, поскольку государство редко рисковало людьми и самолётом ради беседы, которая могла закончиться отказом и возвращением собеседника домой.

— Обычно для подобных разговоров существуют дипломатические каналы, господин Сталин, даже если работают они гораздо медленнее самолёта.

— Именно поэтому вы здесь, потому что времени на дипломатическую переписку у меня нет, — Сталин поднял глаза от трубки. — Пока мы будем выяснять через Стокгольм и ещё бог знает через кого, кому позволено с кем разговаривать, немцы успеют несколько раз потребовать от вас наступать на Карельском перешейке, а мне значительно удобнее пообщаться об этом с самим главнокомандующим финской армией, чем с цепочкой посредников каждый из которых может трактовать текст предложений по-своему.

Маннергейм немного откинулся назад и признал, что Германия действительно добивается более активных действий Финляндии на Ленинградском направлении, хотя между пожеланием союзника и прямым приказом всё-таки существует разница.

— Для нас эта разница становится всё меньше, потому что немцы уже давно не столько предлагают, сколько требуют, только в документах выбирают более вежливые выражения.

— Формулировка всегда зависит от того, кто читает документ, господин Сталин.

— Именно поэтому некоторые из них я предпочёл прочитать сам, — спокойно ответил Сталин, и короткого взгляда Маннергейма на Берию хватило, чтобы понять смысл сказанного.

После этого Сталин отложил табак и продолжил уже без прежней лёгкости:

— Блокада Ленинграда прорвана, немцы потеряли Синявинские высоты, мы собираемся взять Мгу и восстанавливаем связь с городом, поэтому если Финляндия сейчас пойдёт вперёд на Карельском перешейке и попытается снова затянуть вокруг Ленинграда петлю, отвечать мы будем уже иначе. Вы военный человек и сами способны посчитать, насколько изменилось положение за последние месяцы.

Маннергейм слушал неподвижно и только после небольшой паузы спросил, следует ли понимать сказанное как угрозу большой советской операции против Финляндии.

— Я предлагаю вам самому решить, стоит ли спасение германского положения тех потерь, которыми за него заплатит ваша страна, потому что возможности наносить удары по финскому тылу у нас теперь есть, а считать Хельсинки, железные дороги, порты и промышленность находящимися вне войны мы больше не обязаны.

Маршал ещё некоторое время смотрел на Сталина, затем предложил оставить предупреждения и прямо назвать то, чего Москва хочет от Финляндии.

— Чтобы Финляндия перестала спасать Германию там, где Германия начинает проигрывать, потому что вы воюете не ради Берлина, и именно поэтому сейчас сидите в этом кресле, а не числитесь очередным военнопленным. Вы хотели вернуть территории, потерянные в сороковом году, и большую часть вроде бы вернули, но дальше ваши войска почти не идут, Ленинград с севера вы не штурмуете, Мурманскую дорогу окончательно перерезать не сумели, а немцы теперь хотят, чтобы после собственных неудач вы заплатили финскими солдатами за попытку восстановить их положение под Ленинградом. Мне нужно знать, собираетесь ли вы это делать.

Маннергейм ответил не сразу, потому что слишком хорошо понимал, насколько этот вопрос совпадает с тем, что уже давно обсуждалось в финском руководстве.

— Финляндия всё-таки связана определёнными обязательствами и не может просто объявить их несуществующими в тот момент, когда положение союзника стало хуже.

— Перед кем вы в первую очередь обязаны, перед Германией или перед Финляндией, решать будете сами, а мы сегодня предлагаем вам возможность начать говорить о выходе из войны, — вмешался Молотов. — Не мирный договор и не публичное заявление, после которого обе стороны окажутся загнаны в угол, а негласный канал, через который можно выяснить, существует ли вообще основа для соглашения.

Маннергейм медленно провёл ладонью по подлокотнику и заметил, что у такой возможности наверняка есть хотя бы предварительная цена, иначе они обсуждают красивую абстракцию.

— На сегодняшний день условие одно: финская армия не начинает наступления на Карельском перешейке и не помогает немцам восстанавливать блокаду Ленинграда, а мы, пока существует возможность политического решения, не начинаем крупной операции против финской армии на этом направлении, — ответил Сталин. — Дальше будем разговаривать уже о мире.

— И тогда мы неизбежно вернёмся к территориям и границе сорокового года, поэтому вашу позицию по этому вопросу я предпочёл бы услышать сейчас.

Сталин наконец зажёг трубку и некоторое время смотрел на дым, прежде чем ответить:

— Границы сорокового года в прежнем виде не будет, и возвращаться к предложениям, которые делались Финляндии перед предыдущей войной, поздно, потому что обстоятельства изменились. Советский Союз потребует плату за участие Финляндии в войне, за блокаду Ленинграда и за то, что происходило на занятой территории, причём значительная часть этой платы будет территориальной. — Сталин сделал длинную тягучую паузу. — Однако уничтожать финское государство мы не планируем. Я предлагаю сохранить страну и вывести её из войны до того, как цена станет гораздо выше, а именно уничтожение самой финской государственности, оттеснение коренного населения в Швецию и Норвегию, и присоединение земель как ряда областей к СССР.

Маннергейм выслушал его без видимой реакции, затем усмехнулся и заметил, что после подобного вступления слово «предлагаю» начинает звучать довольно своеобразно.

— Вы можете назвать это как угодно, господин маршал, только положение от выбора слова не изменится, а вернуться домой вы сможете в любом случае. Разница лишь в том, с чем вы туда вернётесь: с возможностью остановить дальнейшее ухудшение положения или только с рассказом о сегодняшнем путешествии.

Маннергейм был достаточно стар, чтобы не принимать решения под впечатлением одной демонстрации силы, и достаточно опытен, чтобы видеть, насколько сильно изменилось положение Финляндии. Германия уже не выглядела державой, которая неизбежно победит Советский Союз, под Сталинградом её армия оказалась в состоянии катастрофы, Ленинград получил сухопутную связь со страной, а теперь русские каким-то образом сумели вытащить самого Маннергейма из собственного тыла и через несколько часов посадить напротив Сталина.

Маршал долго молчал, затем выпрямился в кресле и заговорил уже без прежней дипломатической осторожности.

— Допустим, я гарантирую, что финская армия не начнёт наступления на Ленинградском направлении, если положение не изменится совершенно непредвиденным образом. Что произойдёт дальше, если моё правительство действительно захочет выяснить условия выхода из войны?