Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 13

Дверь открыл сам Маннергейм, сидевший в толстой тёплой шинели с меховым воротником, а рядом с ним молодой адъютант держал пистолет, направив ствол Алексею в грудь. Штурмин уже держал автомат у плеча и смотрел через прицел прямо в голову финского офицера, поэтому несколько секунд оба стояли совершенно неподвижно, пока Маннергейм переводил взгляд с одного оружия на другое.

— Господин маршал, попросите вашего офицера убрать пистолет, потому что приехали мы именно за вами и перестрелять вашу охрану после того, как всё уже закончилось, совершенно незачем.

Маннергейм едва заметно поднял брови, услышав русский язык, затем оглянулся на людей среди деревьев и произнёс с лёгкой насмешкой:

— Значит, всё-таки русские, а я уже начал подозревать, что в Финляндии появилась внутренняя оппозиция с весьма необычными привычками.

Он сказал несколько слов адъютанту по-фински, тот попытался возразить, но маршал повторил приказ уже таким тоном, после которого пистолет сразу лёг на сиденье.

— Теперь, полагаю, вы можете объяснить, что именно намерены со мной делать, раз уж подготовились к этой встрече настолько основательно.

— Мне приказано доставить вас живым до самолёта, господин маршал, а дальше разговаривать будут люди, которые старше меня и получают зарплату именно за политику.

Маннергейм прищурился, мгновенно уловив главное.

— Если предусмотрен самолёт, Ленинград выглядит слишком близкой целью, поэтому остаётся Москва.

Алексей только пожал плечами и опустил автомат, поскольку после разоружения адъютанта держать маршала под прицелом уже не видел смысла.

— Вы и без меня прекрасно догадались, а за подтверждение маршрута мне всё равно никто спасибо не скажет.

— Разумное распределение обязанностей, господин офицер, хотя способ приглашения вы выбрали несколько излишне настойчивый.

Маннергейм выбрался из автомобиля самостоятельно, но сапог сразу ушёл в рыхлый снег, и Алексей всё-таки придержал его за локоть, получив в ответ взгляд человека, который ещё не решил, благодарить похитителя за вежливость или считать её издевательством. Подошедший Тихонов представился, сообщил, что сопротивление закончено и оставшихся финнов никто убивать не собирается, после чего маршал первым делом попросил помочь раненому охраннику, хотя Катерина уже сидела возле задней машины и заканчивала перевязку.

— Пуля прошла через плечо, кость цела, кровь остановлена, поэтому до прихода своих он доживёт совершенно спокойно, если только не решит сам испортить мне работу, — сообщила она, убирая инструменты обратно в сумку.

Маннергейм посмотрел на женщину, затем на Тихонова и заметил, что присутствие собственного врача у группы, отправленной похищать маршалов, говорит либо о большой предусмотрительности, либо о накопленном опыте подобных занятий.

— У нас многое своё, господин маршал, включая врача, а теперь лучше пойдём, пока ваши люди не начали искать вас слишком организованно, — ответил Тихонов, уже поглядывая на часы.

Связанных финнов оставили возле машин, раненого уложили внутрь и укрыли шинелями, документы Маннергейма забрали, а самому маршалу выдали белую накидку и на санках повезли через лес. Первые километры он сидел спокойно и несколько раз отказывался лечь, однако после очередного подъёма Катерина перестала спрашивать его мнение, заставила группу остановиться, измерила пульс и объявила, что дальше он поедет лёжа.

— Сударыня, вы должны понимать, что для главнокомандующего финской армией есть нечто унизительное в путешествии по собственной стране лёжа на санях русских диверсантов, — произнёс Маннергейм, всё ещё пытаясь восстановить дыхание.

Катерина посмотрела на него совершенно серьёзно, потому что маршальское самолюбие интересовало её значительно меньше состояния сердца.

— А мне совершенно не хочется объяснять в Москве, почему человек, которого мы три дня ловили по Финляндии, умер по дороге от упрямства, поэтому выбирайте сами, кому из нас должно быть неудобнее.

Маннергейм несколько секунд изучал её лицо, затем всё-таки позволил уложить его и заметил, что русская военная медицина, судя по всему, мало изменилась со времён императора, особенно в отношении к мнению пациента.

— Сравнить не могу, господин маршал, потому что при императоре не служила, а сейчас просто не пытайтесь вставать без разрешения.

На этот раз Маннергейм рассмеялся и больше с врачом не спорил.

Тревогу финны подняли приблизительно через сорок минут, когда Сулакшин услышал ожившие радиостанции, затем далеко за лесом прошли машины, а ещё позже сзади донеслись отдельные выстрелы, однако погоня безнадёжно опаздывала. Группа, ходко идя на лыжах, не задерживалась, Восканян замыкал колонну, а Тихонов не собирался принимать бой, когда до самолёта оставалось меньше часа и каждый лишний выстрел только подсказывал преследователям направление.

Когда впереди показалось длинное белое озеро, Маннергейм уже понял, каким образом его собираются вывозить, а ещё через несколько минут среди ветра появился гул моторов. «Ли-2» прошёл над озером без огней, сделал круг, выровнялся и пошёл вниз к полосе, которую несколько дней назад проверяли Копытин и Ласкин; лыжи коснулись снега, самолёт тяжело подпрыгнул, снова прижался к поверхности и долго катился по льду, прежде чем остановился, не заглушая моторов.

Маннергейм смотрел на транспортник уже без прежней иронии, и Алексей понял, что эта машина впечатлила маршала сильнее самой засады. Нападение можно было объяснить ошибкой охраны и внезапностью, появление русской группы — удачей, однако транспортный самолёт, пришедший точно к сроку на заранее проверенное лесное озеро в глубине Финляндии, означал, что за несколькими людьми с автоматами стояла куда более серьёзная организация.

Возле трапа Маннергейм остановился и неожиданно спросил фамилию офицера, который первым подошёл к его машине.

— Штурмин, господин маршал, Алексей Штурмин, — представился он, уже собираясь подниматься следом.

Маршал замер лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Алексей заметил узнавание.

— Значит, именно тот Алексей Штурмин, о котором немцы говорят значительно чаще, чем вы, вероятно, представляете.

— Надеюсь, говорят плохо, иначе придётся признать, что я где-то недоработал.

— Можете не беспокоиться, господин Штурмин, говорят обычно не просто плохо, а очень плохо и весьма подробно, поэтому ваша репутация ожиданиям соответствует полностью.

— Тогда всё идёт так, как и задумывалось, господин маршал.

В самолёте Маннергейм уже прямо спросил Тихонова, действительно ли они направляются в Москву и следует ли понимать это как встречу со Сталиным, на что тот ответил, что Москва в маршруте присутствует совершенно точно, а о составе встречающих Генеральный штаб группе почему-то докладывать не счёл нужным. После этого маршал повернулся к иллюминатору и до самого аэродрома больше вопросов не задавал.

Москва встретила их совсем другим холодом, городским, тяжёлым, смешанным с дымом котельных, автомобильными выхлопами и угольной гарью. Маннергейма с аэродрома посадили в закрытую машину, дали горячий чай и только после короткого отдыха повезли дальше, не называя маршрута, хотя после первых знакомых улиц он и сам уже прекрасно понимал направление.

Когда автомобиль остановился во внутреннем дворе Кремля, маршал вопросов больше не задавал, потому что Москву знал хорошо и почти тридцать лет прослужил той империи, частью которой когда-то был этот город. Коридоры, тяжёлые двери и русская речь охраны воспринимались странно знакомыми, будто его вернули в давно закрытую часть собственной жизни, только обстоятельства возвращения были такими, каких даже Маннергейм никогда не мог себе представить.

В кабинет его ввели без наручников и демонстративной охраны; Сталин стоял возле большого стола с картой, Берия сидел немного в стороне, рядом находился Молотов, а отсутствие переводчиков, стенографисток и военных сразу показывало, насколько узким собираются оставить этот разговор.