Присяга (СИ), стр. 48

— Люди, которым выгодно, чтобы я сидел на своём месте.

Я положил перо.

— Объявить сумасшедшим царя, у которого нет никого, легко. Объявить сумасшедшим царя, о котором вчера вся страна прочла, что он дал школы и потребовал счёта, — гораздо труднее. Не невозможно. Труднее.

Аликс долго молчала, потом сказала:

— Ты одного не предусмотрел.

— Чего?

— Откуда страна узнает, что ты сказал?

Я открыл рот и не ответил.

— Ники. — Она подалась вперёд. — Списков речи три. Один назначен для сообщения в газеты, и на нём стоит твоя рука: одобряю. А твоих завтрашних слов нет ни на одной бумаге.

Я молчал и смотрел на неё.

Это была дыра величиной с дом, и я смотрел в неё всю ночь и не видел.

— Завтра ты скажешь одно, а к ночи по редакциям разошлют другое, — сказала она. — Пятьсот человек будут помнить твои слова, а вся Россия прочтёт слова Константина Петровича. И тому, кто станет спорить, ответят, что государь был утомлён и оговорился.

— Господи.

— Твоими же словами и докажут, что ты говорил не в своём уме.

Дальше мы работали до рассвета, и работали вдвоём, потому что дело развалилось на две половины, и вторая была не моя вовсе.

Я знал учреждения. За три месяца я выучил, куда идёт бумага, где она делается неотменимой и через сколько рук проходит, прежде чем её можно отобрать.

Она знала людей в комнатах. Кого из прислуги останавливают у выхода, а кого не видят вовсе; кто из дам после речи пойдёт за букетами и через какую дверь; кого станут задерживать разговором, а кого никому не придёт в голову задержать.

Я, признаться, всегда думал, что этому учатся в министерствах. Оказалось, этому учатся при небольшом немецком дворе, где всё на виду, где родня многочисленна и небогата, где всякое слово, сказанное за обедом, к вечеру известно троим, а к утру — всем, и где девочка двенадцати лет уже понимает, что важно не что сказано, а через кого прошло.

Начала она с того, что было ей яснее всего.

— Люди из зала разъедутся, Ники. Бумага останется. Твой настоящий текст должен выйти из дворца раньше ихнего.

Она положила ладонь на исписанный лист.

— И не в одном списке.

— Нужны копии.

— Несколько. И в разных руках. Одну отберут — и никто про неё не узнает. А две — это уже происшествие.

Вот тут наконец пригодилась моя половина.

— Первая — в телеграфное агентство. Не в министерство, а прямо в контору. У них своё дело: они продают известия газетам и берут то, что пришло первым. Как оно ушло на ленту — отбирать поздно и не у кого: оно уже в двадцати редакциях.

— Хорошо. Вторая?

— Вторая — в газету, и не в казённую. В частную, из тех, что печатают по утрам. Казённая станет ждать подтверждения из гофмаршальской части и дождётся. Частная напечатает раньше всех, потому что ей выгодно быть первой.

— А третья?

Над третьей я думал с минуту.

— Третья — не в Петербург вовсе. Земскому гласному из тамбовской депутации. Завтра он в зале, послезавтра едет домой, а дома прочтёт её вслух своему собранию. Агентство можно опровергнуть. Газету можно закрыть. А бумагу, прочтённую вслух в уездном собрании и внесённую в журнал заседания, отбирать уже не у кого: она сделается их бумагой, не моей.

Аликс кивнула — и тут же спросила то, чего я не ждал.

— Как его фамилия?

Ответа у меня не было.

Четыре часа я читал его числа, поставил его адрес первым в речи, а фамилии не запомнил.

Аликс молча придвинула папку. Мы нашли подписи на последнем листе и прочли список вслух. Председатель, два гласных, городской голова. Кто именно будет завтра во дворце, в бумаге не значилось.

Она вернула мне список.

— На конверте должно стоять имя, Ники. Иначе его отдадут не тому человеку — или сделают вид, что не нашли.

Я вызвал дежурного и попросил список прибывших депутаций. Он принёс толстую тетрадь. Тамбовцев было четверо, с чинами, местами и гостиницами. Я выбрал не председателя — его первым станут искать, — а уездного гласного, чья подпись стояла под таблицей школ. Фамилию выписал на отдельную карточку и положил Аликс под руку.

— Кто вынесет первый конверт?

— Мой камердинер.

— Его остановят у служебного выхода.

— Он скажет, что исполняет моё приказание.

— Тогда его спросят какое, и станут спрашивать до тех пор, покуда приём не кончится.

— Кого же не остановят?

Она подумала и посмотрела на программу приёма, лежавшую с краю стола.

— Женщину с букетом.

В программе приёма значилось, что после речи дамы от губерний поднесут императрице цветы. Одна из комнат за залом отводилась для букетов, и туда входили служительницы гардероба. Аликс выбрала одну, которую знала по Ливадии и которая не состояла ни при моей, ни при её личной половине. Не посвящать — просто велеть отнести запечатанный конверт по адресу и получить на обороте время.

Второй конверт должен был взять рассыльный из кухни. Кухонные люди выходили во двор и возвращались десятки раз за утро; никто не считал их передвижений государственным делом. Ему также не требовалось знать, что внутри.

Третий оставался у неё до конца речи.

— Три пути ничего не стоят, если все три висят на одном знаке. Уведут меня до последней строки — и ты не будешь знать, отдавать или нет.

Мы договорились о признаке, который невозможно перепутать. Если я поставлю стакан обратно на правый край аналоя — речь окончена так, как написана нами. Если оставлю посередине — ничего не отправлять. Не жест, не взгляд, не слово, которое можно не услышать: положение тяжёлого стакана, остающееся на виду.

Аликс заставила меня повторить порядок дважды.

Потом взяла один из черновиков Победоносцева и положила на правый край стола.

— Покажи.

Я прочёл последнюю строку своей речи, сделал паузу, отпил воды и поставил стакан справа.

— Слишком быстро, — сказала она. — Люди ещё станут кланяться. Если ты поставишь сразу, тот, кто смотрит на тебя, увидит условный знак.

Во второй раз я допил, вытер губы платком, закрыл лист и лишь после этого переставил стакан. Получилось обыкновенно.

Мы записали не только адреса, но и времена: первый конверт выходит не позднее четверти часа после последней строки; второй — через другую дверь не позднее получаса; на третьем гласный расписывается до ухода из дворца. Если какой-либо путь сорвётся, оставшиеся идут всё равно.

Потом Аликс положила три копии рядом и стала сравнивать строку за строкой. На второй нашлась пропущенная частица «не» — в том месте, где я отказывался смешивать государственное устройство с хозяйственной помощью. Одна пропавшая частица превращала границу обещания в обратное. На третьей вместо пятого июня стояло пятое июля: я диктовал устало, она переспросила, я не услышал.

Мы не стали переписывать целиком. Исправили при двух подписях — моей и её — и пронумеровали каждый лист. Последнюю строку кончили одинаковым знаком, пустое место до края перечеркнули, чтобы после нельзя было дописать ещё одно обещание. На конверте стояли число листов и первые три слова последней строки. Получатель мог проверить полноту, не вскрывая второй копии.

— А если в газете ошибутся? — спросила она.

— Другая исправит.

— Не исправит, если обе перепечатают одно и то же из агентства.

Тогда второй конверт пошёл не просто в редакцию. Внутри лежало требование наборщику сверить публикацию с вложенным листом, а не с телеграфной лентой, и сохранить лист до следующего дня. Третий гласный должен был получить не запечатанный текст, а открыть конверт при Аликс, сосчитать страницы и расписаться на копии карточки с последней строкой.

Потом мы принялись ломать собственный порядок нарочно и ломали, покамест он не перестал ломаться.

— Врача оставят у аналоя, — сказал я. — Станет справа и загородит стакан.

— Тогда я не смотрю на стакан. Жду твоих последних слов и не посылаю ничего, покуда не увижу лист у Оболенского в руке.