Присяга (СИ), стр. 56

Казённый взнос первого года складывается из двух источников, и оба — не из будущего. Первый: доказанная ревизией двора экономия и то, что удалось вернуть по семнадцати платежам. Второй: сокращение сметы министерства двора на будущий год, о котором я распорядился в тот же вечер, — и сокращение это касалось прежде всего расходов на увеселения и убранство.

Земства вносят одну из трёх долей: половину для обеспеченных, треть для средних, четверть для самых бедных при подтверждённой недоимке. Остальное до общего предела добавляет казна. Получает помощь только тот, кто вложился сам, но размер вклада не наказывает бедного за бедность.

Расширение — не раньше, чем придут первые проверенные итоги казённой продажи питей, которая идёт опытом в четырёх губерниях. Будущий доход вперёд не тратится ни на копейку.

Витте прочёл и сказал:

— Вот это можно исполнить.

— Меньше, чем я обещал.

— Меньше, — согласился он. — Зато вы сможете в июне назвать числа и не покраснеть. Ваше величество, я вам скажу неприятное: в январе вы обещали по-барски, будто вам никогда не платить по счетам. Нынче вы поправились, и поправились сами. Это редко бывает.

Они ушли вместе, министр финансов и титулярный советник, и в дверях Витте что-то сказал ему вполголоса, а Свешников остановился и опять прижал папку к груди.

Я остался один.

Четыре месяца без двенадцати дней.

Регентства нет. Совета старших нет. Заговор разобран, доклад запечатан. Двор говорит «ваше величество». Гвардия меня не любит, но караул у моих дверей теперь мой. Министр внутренних дел считает своё хозяйство, министр финансов спорит со мною, а не ведёт меня. Иностранные дела за мною. Жена — союзник. Мать — союзник на условиях. Есть тетрадь, есть пять пунктов, есть правило подписи, есть свой переводчик чисел и восемь губерний, которые с июня начнут строить школы вместе с казною — каждая по посильной, заранее рассчитанной доле.

Список выходил хороший.

Я перечитал его и приписал внизу то, что было честнее: за четыре месяца я не сделал ничего, кроме порядка. Ни одной дороги, ни одного завода, ни одной школы — только правила, по которым это можно будет когда-нибудь построить.

Впрочем, до меня и этого не было.

Папку о коронации мне подали в тот же вечер, последней в стопке.

Коронование предполагалось на май будущего года, в Москве, и папка была первая, предварительная: соображения комиссии, распорядок торжеств, роспись расходов начерно.

Я стал читать её от скуки, как читают в конце дня то, что подано к сведению и никакого решения нынче не требует.

Шло всё обыкновенное, и шло на восемнадцати листах: службы в Успенском соборе и порядок шествия, обед в Грановитой палате, иллюминация, приём депутаций, парадный спектакль в Большом театре, роспись мест для дипломатического корпуса и роспись экипажей.

А в самом конце, отдельным разделом, стояло народное гулянье.

По обычаю, заведённому при деде и при отце, коронационные торжества завершаются раздачей подарков народу на Ходынском поле. Комиссия полагала: узелков изготовить до четырёхсот тысяч, в каждом кружка, сайка, колбаса, вяземский пряник, мешочек сладостей и платок; будок для раздачи поставить полтораста; бараков для угощения два десятка, а в них тридцать тысяч вёдер пива и десять тысяч вёдер мёду.

Раздачу начать в десять часов утра.

Я перечёл это дважды и стал искать в папке то, чего в ней быть не могло, потому что такого не пишут ни в одной смете.

Сколько людей ожидается.

Откуда они придут и по каким дорогам.

Сколько выходов с поля и какой ширины.

Как устроено, чтобы задние не давили передних, когда все четыреста тысяч узелков будут в полутора сотнях будок, а не в четырёхстах тысячах рук.

Ничего этого не было.

Была смета на подарки, была смета на пиво, был чертёж, где будки стояли ровным рядком вдоль поля, как оловянные солдатики, и была строка о том, что поле, за неровностью, требует некоторой планировки, каковую предполагается произвести весною.

За неровностью.

Я знал это поле — не сам знал, а знал откуда-то, как знал многое в эти четыре месяца, и знание это пришло с той же неприятной определённостью, с какою приходило всегда: старые ямы после выборки песка и глины, промоины, оставшиеся от прежних построек, и ров, идущий вдоль самого края.

Военное поле, которое никто никогда не ровнял, потому что для учений оно годится и таким, а больше на нём ничего и не делалось со времён деда.

И в эту минуту у меня в голове очень тихо, без всякого нажима, встало слово.

Ходынка.

Одно слово, и при нём — ни даты, ни числа, ни подробностей; и вместе с ним, откуда-то сбоку, пришёл тот низкий гул, который я слышал тридцать первого октября на станции, когда толпа пошла вперёд и перестала быть людьми, а стала весом.

Тогда, на станции, их было тысяч восемь, и я запомнил на всю жизнь, как это выглядит, когда толпа перестаёт состоять из людей и делается одним телом, у которого нет ни глаз, ни памяти, ни жалости, а есть только вес и направление.

Здесь их будет полмиллиона, и придут они не на похороны, а за подарком, и придут с вечера, чтобы не опоздать, и будут стоять всю ночь на поле, изрытом ямами, перед полутора сотнями будок, в которых на всех не хватит.

Я сидел совершенно неподвижно, наверное, минуту.

Потом взял бумагу и написал первое за вечер распоряжение, и написал его так, как научился писать за четыре месяца: со сроком, с именем и без единого лишнего слова.

«Подряды по народному гулянию приостановить впредь до особого распоряжения. К утру представить мне: план поля с промерами, число и ширину выходов, расчёт входящего и выходящего потока людей по часам. Отвечает лично тот, кому это будет поручено. О затруднениях доложить мне прямо в трёхдневный срок».

Я поставил число и подпись.

Потом посмотрел на часы: половина двенадцатого.

До мая девяносто шестого оставался год и три месяца.