Присяга (СИ), стр. 49

— Тебя задержит матушка. Возьмёт под руку в дверях и заговорит о твоём здоровье.

Аликс подумала недолго.

— Тогда конверты будут не у меня. Первый — у женщины с букетами, второй — у кухонного, оба уже на местах и оба ждут знака. Меня задержать можно. Их — некому: их никто не считает за людей, которые что-нибудь несут.

— А если я потеряю голос? Совсем, на второй фразе.

Она ответила не задумавшись.

— Тогда из дворца не выходит ничего. Ни одного конверта.

— Отчего же? Текст-то написан.

— Оттого, что тогда мы напечатаем слова, которых никто не слыхал. Это будет неправда, Ники. И тогда они про тебя окажутся правы.

Худший случай был другим: речь произнесена, стакан стоит справа, но меня уводят прежде, чем я успеваю подписать рабочий лист. Три копии уже имели мою подпись, поставленную ночью. Значит, они могли выйти, а рабочий лист с исправлениями следовало передать Оболенскому через Аликс и записать время. Если лист отберут, публикация всё равно состоится, но доказать соответствие сказанному будет труднее.

— Тогда оставь у меня ещё один лист, — сказала она.

— Четвёртую копию мы переписать не успеем.

— Не всю речь. Только место, где ты отступаешь от написанного, и последние слова. Если два печатных списка разойдутся, у нас останется твоя рука.

Так появился короткий ключ к трём длинным спискам. Его нельзя было напечатать вместо речи, зато по нему можно было проверить, что заменено. Аликс сложила его отдельно и спрятала не вместе с конвертами.

К рассвету наш план пережил четыре неудачи, случившиеся только на столе. В каждой настоящей неудаче будет больше людей, дверей и случайностей, но теперь хотя бы не существовало единственного человека, единственного выхода или единственной бумаги, исчезновение которых стирало всё.

Это уже не было надеждой на то, что пятьсот человек хорошо расслышат. Это был порядок доставки, и в нём у каждого действия имелись руки и минута.

— Кто отвезёт конверты?

— Я. — Она сказала это просто. — До твоих слов конверты будут у меня, запечатанные; обыскивать императрицу никто не станет. Я останусь в зале до конца, а как ты кончишь — выйду и отдам их трём разным людям у трёх разных дверей.

— Тебя непременно увидят.

— Меня увидят, — согласилась она. — Пусть видят. Что они скажут? Что императрица вышла из зала?

Она взяла со стола бумагу о своём отъезде в Царское Село, поглядела на неё и разорвала — не картинно, а спокойно, пополам и ещё пополам, и положила обрывки на угол стола.

— Я не поеду, — сказала она. — Я буду в зале.

— Аликс, если завтра выйдет плохо, тебя обвинят первой.

— Меня обвинят в любом случае, — сказала она. — Разница только в том, будет за что.

За окном к этому времени стало сереть.

Мы писали три копии — она под мою диктовку, своим ровным почерком, и трижды переспрашивала слова, которых не знала по-русски, и трижды я думал, до чего это нелепо: жена русского царя ночью переписывает по-русски речь, которую он собирается сказать через семь часов, и делает при этом меньше ошибок, чем сделал бы я.

Конверты она запечатала сама и убрала под шаль.

— Ники, — сказала она, уже стоя. — Ещё одно, и это последнее.

— Говори.

— Если завтра выйдет дурно и меня увезут — не езди за мной и не пиши мне. Ни писем, ни телеграмм. Всё, что ты напишешь, они прочтут и приложат к своим бумагам как доказательство твоего расстройства.

— А если выйдет хорошо?

— Тогда, — сказала она, — я хотела бы, чтобы ты сказал мне это сам, а не через камердинера.

И это было единственное за всю ночь, что она попросила для себя.

В шестом часу, когда света хватало уже, чтобы не жечь свечей, в дверь постучали.

Стук был вежливый, негромкий и очень уверенный.

Аликс подняла голову.

Я сказал «войдите», и в дверях, в мундире, с кожаным чемоданчиком в руке, стоял придворный врач, приехавший на три часа раньше, чем ему было велено.

— Прошу простить, ваше императорское величество. Мне поручено осмотреть вас нынче до выхода к депутациям.

Глава 23

Семнадцатое января

Врача я принял.

Отказать было нельзя: отказ есть первое, что записывают в таких случаях, и записывают охотнее всего.

Он оказался человеком лет пятидесяти, аккуратным, с очень чистыми руками, и вошёл он не как враг, а с видом человека, которому поручили неприятное дело и который намерен исполнить его добросовестно.

— Аликс, останься, — сказал я.

Она села в углу, у окна, и больше не двигалась.

Врач посмотрел на неё, потом на меня, и понял, что просить её выйти не станет.

Осмотр занял двадцать минут. Пульс. Язык. Глаза. Молоточек по колену. Он спрашивал про сон, про голову, про аппетит, и я отвечал ему правду, потому что врать было и глупо, и опасно: он и сам всё видел.

— Сколько часов ваше величество спали нынче?

— Нисколько.

— А третьего дня?

— Часа четыре.

Он записывал.

— Ваше величество, я обязан спросить прямо. Не бывает ли у вас беспричинной тоски? Не слышите ли вы чего-нибудь, чего не слышат другие? Не является ли вам, что за вами следят?

Вот тут я едва не рассмеялся, и это был единственный опасный момент за весь осмотр.

За мной следили. Копии моих бумаг рассылались по кругу, у внутреннего коридора стоял незнакомый мне человек, а в ящике моего стола лежал проект, под которым оставлено чистое место на две подписи.

Скажи я это вслух — и через минуту в бумаге появилась бы строка про подозрительность.

— Нет, — сказал я. — Ничего такого.

— Благодарю, ваше величество.

Он писал минуты три.

Я не стал ни просить показать написанное, ни намекать, ни угрожать: попроси я — и это тоже легло бы в бумагу.

— Позвольте мне быть точным, — сказал он, поднимаясь. — Я запишу две вещи отдельно, потому что они разные. Первое: ваше величество утомлены, спите менее необходимого и продолжаете так третий месяц, что в дальнейшем неизбежно скажется на здоровье. Второе: препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом мною не обнаружено.

Я взглянул на него.

— Второе вы обязаны были писать?

— Нет, ваше величество. Я обязан писать то, что нашёл.

— Тогда напишите оба заключения сейчас и поставьте на каждом время.

Он посмотрел внимательно.

— Ваше величество желают получить копию?

— Желаю, чтобы одно заключение не могло по дороге потерять другое. Подлинники передадите по своему порядку. Копии оставите здесь, обе, под одной распиской.

Врач открыл чемоданчик и писал у окна, положив бумагу на крышку. Первый лист занял страницу: сон, вес, утомление, рекомендация отдыха. Второй — четыре строки: сознание ясное, ответы последовательны, признаков, препятствующих исполнению обязанностей в день осмотра, не обнаружено. Он поставил под каждым один и тот же час и расписался.

Я не подписывал заключений — моя подпись превратила бы медицинское мнение в согласованную бумагу. Подписал только расписку: получил две копии одновременно, в шесть часов тридцать пять минут. Аликс поставила рядом свою фамилию как свидетель передачи, не как свидетель здоровья.

— Кому вы обязаны представить подлинники? — спросила она.

— Начальнику придворной медицинской части, ваше величество.

— Оба?

— Оба. Под одним номером.

Она попросила его повторить это, и он повторил. Мы не требовали обещания молчать, не просили встать на нашу сторону. Только заставили путь двух противоположных истин начаться в одну минуту, из одной комнаты и под одним номером. Разъединить их после можно было, но тогда в журнале оставалась пропавшая половина.

Он поклонился и затворил за собою дверь.

Аликс поднялась из угла.

— Он тебе не враг, — сказала она.

— Он мне и не друг. Он просто честный.

И вот этого, как выяснилось потом, они не предусмотрели: заключение, построенное на правде, ломается о другого человека, который тоже пишет правду.