Присяга (СИ), стр. 26

Дело было не в них.

Я встал и прошёл к окну. Потом вернулся.

— Аверкий Гаврилович. Вы усмотрели в моей бумаге ошибку и не посмели о ней доложить. Отчего?

— Не по чину, ваше величество.

— Значит, по чину было дать продать лошадей, а сказать мне, что я ошибся, — не по чину.

Мышецкий молчал. Палец с чернильным пятном он прижал к шву так, что побелел ноготь.

— С завтрашнего дня будет по чину.

Он поднял голову, и на лице у него было написано, что он ослышался.

— Вы переходите в мою канцелярию. С первого января, жалованье прежнее, чин остаётся ваш. Всякое моё распоряжение до отправки читаете первым. Нашли невозможное — пишете прямо мне, на одну страницу, минуя отделение и департамент.

Тишина в кабинете сделалась другого качества.

Кондырев глядел в стену над моей головой, как глядят на смотру. Бельский поднял тяжёлые веки и стал разглядывать столоначальника — так разглядывают предмет, которого вчера в комнате не было.

— Ваше величество, — выговорил Мышецкий, — я двадцать один год при столе.

— Оттого и беру. Вы единственный в этой комнате, кто прочёл мою бумагу как исполнитель, а не как верноподданный. И всё, что вы за это получили, — три недели ожидания в столе и одиннадцать лошадей под описью.

— Я не смею спросить…

— Спрашивайте.

— Ежели невозможное окажется в бумаге, которую ваше величество писали своею рукой?

— Своею рукой я её и писал. Ту самую.

Он посмотрел на меня, и за весь этот час это был единственный раз, когда он не боялся.

Я сел и придвинул бумагу.

— Записывайте. Отныне и впредь.

Секретарь взялся за перо.

— Первое. Всякое высочайшее повеление имеет срок исполнения. Нет срока — ставится сорок дней со дня подписания. Второе. Всякое повеление имеет одно имя: лицо, отвечающее за исполнение лично, а не установление. Имя вносится в тетрадь при получении. Третье. Запрос разъяснения не останавливает течение срока. Пока разъяснение идёт, исполняется в той части, которая сомнения не вызывает.

Я поднял голову.

— Четвёртое, и оно главное. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывается мне напрямую, письмом на одну страницу, в трёхдневный срок, кем угодно, какого бы чина он ни был. Не через отделение и департамент. Мне.

Кондырев шевельнулся:

— Ваше величество, Аверкий Гаврилович отныне при вашей канцелярии, это дело особое. Но столоначальник в губернии права обращаться к государю не имеет.

— Имеет с сегодняшнего дня. Пункт пятый: за такой доклад никто не может быть ни наказан, ни перемещён по службе. За молчание — может.

Я протянул лист Мышецкому.

— Начинайте службу. Получите эти пять пунктов как новое повеление и найдите в них препятствие.

— Ваше величество, они совершенно ясны.

— Предыдущее тоже было ясно мне. Ищите.

Он взял лист, отошёл к краю стола и прочёл сначала как подданный — почтительно, соглашаясь с каждой строкой. Потом заставил себя прочесть иначе. Палец с чернильным пятном остановился на первом пункте.

— Сорок дней считать календарными или присутственными?

Я посмотрел на Бельского.

— Вот вам первая лошадь.

Уже первый срок потребовал поправки. Календарные сорок дней могли закончиться в праздник, присутственные — растянуться почти на два месяца. Решили считать календарные: если последний день неприсутственный, докладывать в ближайший рабочий, неотложные меры принимать сразу.

Кондырев указал на другую прореху: одно повеление может затронуть несколько ведомств. Один исполнитель не властен над чужими чиновниками, трое отвечают каждый за своё — и никто за целое. Назначили одного главного и обязали его в трёхдневный срок сообщать, каких полномочий недостаёт.

— Прямой доклад вашему величеству скоро станет способом обходить начальство, — сказал Бельский. — Через месяц вы получите тысячу страниц о переставленных столах и личных обидах.

Поэтому ограничили форму: одна страница с номером повеления, сроком, точным препятствием и решением, которое требуется от государя. Всё постороннее возвращалось обычным путём.

Последним заговорил Мышецкий:

— Жалобщика не обязательно переводить. Его просто не представят к следующему чину или отдадут ему худшие дела.

— Тогда все перемещения и отказы в представлении в течение полугода объяснять письменно и хранить рядом с докладом.

— Это его не защитит.

— Нет. Но обидчику придётся оставить подпись.

К полудню пять коротких пунктов заняли две страницы. Красоты в них не осталось, зато они уже учитывали праздники, враждующие ведомства и людей, способных мстить, не нарушая правил.

— Пётр Львович Кондырев остаётся при отделении. Взысканий не будет: старый порядок вы вели безупречно, и в этом как раз заключалась беда. С первого января так же точно будете вести новый. Сроки, исполнители и препятствия — всё должно оставаться в журналах.

Кондырев поклонился. Лицо у него было такое, будто он ждал совсем другого и не сразу поверил.

— Никанор Ильич Бельский остаётся директором департамента. И отвечает по бузулукскому делу лично, головой, с сего часа. Копия с места придёт ко мне четырнадцатого. Если в ней будет хоть одна проданная лошадь — отвечать будете вы, а не порядок.

Бельский посмотрел на меня.

— Благодарю, ваше величество.

— За что?

— За то, что мне есть чем отвечать.

Они вышли.

Я велел подать телеграфный бланк и послал в Самару прямо, через голову всех: взыскание приостановить немедленно, торги отменить, о получении донести в тот же день. Ответ пришёл через четыре часа. Торги были отменены девятого; одиннадцать лошадей остались во дворах.

Первое моё повеление дошло до места на восемнадцатый день, и дошло оно не по каналу, а потому, что я его протащил руками.

Канал сделал другое, и без него не было бы ничего. Он положил мне на стол серую бумагу с двумя кляксами на девятый день. По заведённому порядку я узнал бы про эти одиннадцать лошадей к весне — из донесения, в котором было бы сказано, что мера встречена с полным сочувствием.

Через неделю я узнал, что мои фельдъегерские пакеты получили в исходящем журнале отдельную рубрику: «Запросы, следующие помимо ведомств». Самих вопросов там не было, зато стояли даты, номера и губернии. Копии журнала ежедневно рассылались по установленному кругу, в том числе в Министерство внутренних дел.

Я хотел прекратить рассылку, но для этого пришлось бы письменно объяснить каждому ведомству, почему оно больше не должно видеть эту рубрику. Такое распоряжение выдало бы тайну вернее самого журнала. Я оставил всё как есть: содержание запросов оставалось неизвестным, направление видел всякий, кому полагалась копия.

О том, что было вечером третьего декабря, я узнал не сразу и не от участников.

У Дурново собрались директора департаментов — не одного, всех. Совещание было не тайное: его записали в журнал и обозначили как совещание о порядке исполнения высочайших повелений.

И решили они вещь, до которой я тогда не додумался.

Они не постановили не исполнять. Напротив: постановили исполнять точно и дословно, вплоть до буквы, не восполняя пропущенного и не толкуя неясного, — то есть ровно то, за что я в тот день похвалил Мышецкого.

А вторым пунктом положили: всякое отступление государя от установленного порядка отмечать особо, с числом и обстоятельствами, и хранить эти отметки в отдельном производстве — «в ограждение ответственности господ министров».

Первым в это производство лёг рапорт со станции.

Вторым — распоряжение о новом порядке исполнения от третьего декабря, с приложением подлинных пяти пунктов.

А через день пришло письмо, которого я не ждал вовсе.

Константин Петрович Победоносцев не был ни на совещании, ни рядом с ним: обер-прокурор Синода к министерским порядкам отношения не имеет. Он просто прислал две страницы, и в них не было ни единого слова против.