Присяга (СИ), стр. 24

— Ваше величество желает послать курьера в Самарскую губернию?

— Не послать. Завести правило.

Объяснять пришлось дважды: с первого раза он не понял, со второго не поверил.

Правило было такое.

Не сводка департамента. Не отношение министерства. Не доклад губернатора.

Заверенная копия с места — та самая бумага, что лежит в уездном по крестьянским делам присутствии.

Берёт её фельдъегерь. Лично, под расписку. Везёт не в министерство, а в мою канцелярию.

Мне подают её как есть, со всеми помарками. Не в переложении.

— Ваше величество, но это же… — Он поискал слово. — Это помимо порядка.

— Это не помимо порядка. Порядок остаётся весь. Донесение по министерству пусть идёт как шло, я его тоже прочту. Я прошу вторую бумагу, ту же самую, но с места.

— Дозвольте спросить: для чего?

— Чтобы сличить.

Он молчал, и я видел, как он это укладывает.

— Кто заверяет копию, ваше величество?

— Тот, у кого лежит подлинник.

— Стало быть, тот самый чиновник, сведения которого ваше величество желают проверить.

Он попал в самое больное. Проверяющий не должен зависеть от проверяемого — а уездную книгу некому заверить, кроме уездного чина, и фельдъегерь не отличит на глаз подлинный журнал от переписанного набело.

— Книгу приготовят к приезду курьера, ваше величество, — сказал заведующий. — За неделю приготовят, а то и за три дня.

Я стоял у окна и смотрел на мокрую площадь, и вот тут оно повернулось.

— Поэтому до уезда он не будет знать, какую книгу потребует.

Заведующий поднял голову.

— Не понимаю, ваше величество.

— Требование пойдёт запечатанным. Курьер повезёт пакет, а не поручение. До уезда он знает губернию — и всё. Вскроет он его при том самом чиновнике, у которого книга лежит, и название они прочтут вместе, в один и тот же час. Готовить будет нечего и некогда.

Он молчал долго — так долго, что я успел посчитать, сколько раз проехали сани за окном.

— Тогда он должен ехать не по одному адресу, — сказал он наконец. — Иначе по губернии сообразят, куда именно.

— Согласен. Пишите: по три уезда на поездку, из них два для порядка.

Дальше он стал возражать по существу, и это было полезнее всякого согласия.

— А если ему подсунут иной журнал?

— Запишет, какой дали: название, год, число листов. И возьмёт копии соседних заголовков с закрытым содержанием — не ради чужих дел, а чтобы видна была нумерация.

— Ежели адресата не окажется на месте?

— Вскрывает при старшем по должности и двух свидетелях. И пишет, почему.

— А если его задержат?

— Не спорит. Не грозит и государя не поминает. Требует письменную причину задержки и везёт её вместо копии.

Вот это я считал важнее всего прочего. Обыкновенно несостоявшееся поручение исчезает в оправданиях: не застал, не допустили, дело выслано. Теперь и отсутствие бумаги становилось бумагой — с именем, часом и подписью, и такую бумагу можно было положить рядом со следующей такой же.

Ревизора с курьером заведующий предлагал дважды, и дважды я отказал: ревизор — это полномочия, суточные, основание к осмотру и неделя губернскому начальству на то, чтобы приготовить ему комнату и ответы. Курьер ничего не проверяет и ни о чём не спрашивает. Он просит копию одной названной записи и смотрит, как её снимают при нём.

Испытали мы это тут же, на столе: секретарь играл уездного чина и спрятал одну папку из трёх, адъютант поехал за курьера. С первого раза адъютант расписался за пакет, не указав часа. Со второго вскрыл внутренний лист в коридоре, потому что там было светлее. Инструкцию переписали к полуночи, и каждая новая строка в ней означала способ, которым правило только что не сработало в тихой комнате у четырёх человек, желавших ему успеха.

— Слушаюсь, ваше величество.

Второе я сделал в ту же ночь, и оно было меньше первого — но без него первое стоило бы недорого.

Я велел завести тетрадь.

Обыкновенную конторскую, в переплёте, на шесть столбцов.

Число. Что повелено. Кому. Срок. Отметка об исполнении. Чем подтверждено.

Всякое моё распоряжение, устное или письменное, вносится в тот же день, за номером. Против каждого — срок.

Настал срок — секретарь докладывает не то, что доложили ему. Он читает шестой столбец: подтверждено ли, и чем.

Тетрадь получила номер первый и первую запись — про Бузулукский уезд, пятнадцатое января.

Секретарь записывал под диктовку с непроницаемым лицом, и, дописав, спросил:

— Ваше величество, а прежние повеления вносить?

— С двадцатого октября. Все, какие вспомнишь.

Он вспомнил четырнадцать. Я вспомнил ещё девять.

Из этих девяти семь при проверке не нашлись нигде. Их не отменяли. Их не оспаривали. Их не исполняли. Ни срока по ним не стояло, ни спроса.

Семь моих повелений за месяц просто растворились.

Это отрезвило меня сильнее всего в ноябре. Я воевал с дядьями, с матерью, с Лондоном. Я переигрывал людей вдвое старше себя. А семь простых бумаг тем временем ушли в песок, и я даже не знал об этом.

Одно из семи я велел разыскать в ту же ночь.

Выбрал самое простое. Двенадцатого ноября я приказал представить мне смету на содержание придворных конюшен. Устно, при двоих. Срок не назначил.

Бумагу нашли к часу.

Она существовала. Она была подшита. Против неё стояла помета.

«Обращено к сведению».

Я спросил, что это значит. Секретарь объяснил охотно, потому что вопрос был не про людей, а про порядок.

Устное повеление, при котором не назначено срока и не указано, кому исполнять, заносится в дело и обращается к сведению того установления, до коего относится. Установление принимает к сведению. На том движение бумаги кончается.

— И это законно?

— Совершенно, ваше величество. Иначе всякое слово государя пришлось бы исполнять как указ, а слов бывает много.

Тут он был прав, и прав неприятно.

— А если я назначу срок?

— Тогда бумага пойдёт к исполнению и по сроку будет спрошена.

— И вся разница?

— Вся разница, ваше величество.

Я записал и это — не в тетрадь, а себе на память.

Меня не саботировали. Меня приняли к сведению. Семь раз за месяц я произносил слова, которые по здешним правилам словами и остались, — и никто не был обязан мне об этом сообщать.

К двум часам ночи в тетради стояло двадцать три строки.

Я закрыл её и подумал, что сделал сегодня первую вещь, которая меня переживёт.

Не победу. Не речь. Не назначение.

Тетрадь в шесть столбцов.

Первый пакет ушёл в Самарскую губернию ночью.

Я велел показать его мне перед отправкой — не из недоверия к людям, а потому, что хотел один раз увидеть эту вещь своими глазами, целиком. На столе лежал холщовый конверт с сургучом, и снаружи на нём стояло только одно слово, кроме адреса: губерния. Внутри был второй конверт, и вот на нём было написано то, ради чего всё затевалось: название книги, год, номер дела и страница.

— Он не вскроет?

— Не вскроет, ваше величество. — Заведующий ответил так, как отвечают о вещах, за которые держат головой. — По инструкции — при получателе, и расписка будет с часом.

Фельдъегерь ждал в передней: молодой, в шинели, воротник в инее, и смотрел он прямо перед собой, как смотрят люди, которых обучили не разглядывать комнат, куда их приводят. Он взял пакет, расписался, проставил час — двадцать минут второго — и вышел.

Первая копия из Бузулукского уезда придёт ко мне честной. Её попросту не успеют приготовить.

Глава 12

Будет исполнено

Копия пришла третьего декабря, на девятый день.

Фельдъегерь привёз её в собственную канцелярию, как было условлено, и мне подали её в том самом виде, в каком она лежала в уездном присутствии: серая бумага, писарский почерк с наклоном вправо, две кляксы, на полях чья-то помета карандашом — «к торгам».

Я прочёл её и понял не сразу, потому что искал не то.