Присяга (СИ), стр. 23

На четвёртый день попалось другое.

Донесение о ходе взыскания продовольственных ссуд по Самарской губернии — обыкновенная бумага, из тех, что идут к сведению. Я взял её ровно потому, что она подписи не требовала: значит, писали её не для меня.

Дело было простое, и я его понял без всяких объяснений.

В девяносто первом году неурожай накрыл семнадцать губерний с населением в тридцать шесть миллионов человек. Хлеб этим людям тогда дали в долг — сто девять миллионов пудов зерна да без малого пять миллионов рублей деньгами, — и дали не каждому лично, а сельскому обществу, под круговую поруку: общество взяло, общество и отвечает, а внутри разбирайтесь сами. Казна на весь тот год положила сто сорок шесть миллионов.

Закон давал на возврат два года. В виде исключения — три.

Три года истекали теперь.

В донесении по одному только Бузулукскому уезду значилось, что взыскание идёт неудовлетворительно, что понудительные меры применяются в законном объёме, что часть обществ вошла с ходатайствами об отсрочке и что ходатайства признаны не подлежащими удовлетворению, ибо законных оснований к отсрочке не усматривается.

Я перечитал это дважды и полез считать сам.

Считал я плохо, потому что все числа в бумаге были даны так, как их дают в бумагах: отдельно ссуда, отдельно взыскано, отдельно недоимка окладных сборов, отдельно население по последней ревизии, и всё в разных строках и на разных страницах. Я выписал их на чистый лист столбиком и стал приводить к одному.

Получилось вот что.

С уезда причиталось получить хлебом и деньгами столько, что если разложить на всех наличных душ, то приходилось около трёх рублей с человека. Три рубля — деньги немалые, но и не смертельные: годовой оклад крестьянского двора в тех местах шёл рублей в двенадцать-пятнадцать.

Только это если разложить ровно. А ровно оно не ложилось. Проблема.

Потому что в девяносто первом хлеб брали не поровну, а по нужде: кто имел свой, тот не брал, кто не имел — брал. Отвечало же общество целиком. Значит, взыскивали теперь не с тех, кто ел, а со всех, и в первую голову с тех, у кого было что взять, — с крепких дворов, которые тогда ничего не брали.

А с тех, кто получил и не может отдать, взять было по-прежнему нечего.

Я посидел над этим листом минут двадцать, и мне сделалось не по себе от простоты.

Мы третий год выбиваем долг, который выбить нельзя. Мы тратим на это урядников, понятых, описи, продажу скота с торгов — тратим больше, чем взыскиваем. Мы разоряем тех самых, кто в неурожай устоял, то есть выводим в этих уездах последних, кто способен что-нибудь произвести. И делаем это на четвёртый год после голода, в тех самых семнадцати губерниях.

Я проверил себя ещё раз, потому что не верил, что дело так глупо устроено.

Взял отдельно графу расходов на само взыскание — разъезды, понятые, описи, публикации о торгах, содержание чинов — и сопоставил с графой поступлений за последние полгода. Точного вывода не вышло: расходы шли по одной части, поступления по другой, и складывать их прямо было нельзя. Но и грубого счёта хватило: разница выходила невелика, и выходила она не в ту сторону, в какую хотелось бы человеку, ведущему хозяйство.

То есть мы третий год возили урядников по степи ради денег, которых почти нет.

Первым моим движением было отменить долг вовсе, но это могло вывести меня в самодуры.

Второе движение я сделал сам, и оно было умнее: не могу. Сложение недоимок по всей империи — это закон, Государственный совет, месяцы, и это подарок, которому на четвёртый год после голода подберут любое объяснение, кроме верного. Кроме того, я не знал последствий: где сложат долг, там на будущий год не отдадут и оклада.

Значит, не отменять. Значит, отсрочить — и посмотреть, что выйдет.

Я придвинул бумагу и написал сам, своей рукой, без канцелярии:

«По Бузулукскому уезду Самарской губернии взыскание продовольственных ссуд, выданных в 1891 и 1892 годах, приостановить до нового урожая. Понудительных мер не применять. Продажу имущества за долг прекратить. О числе обществ, к коим сие применено, и о положении дела донести Мне к 15 января 1895 года».

Перечитал. Вычеркнул «сие». Написал «это».

Срок и число я поставил не для порядка, а потому, что хотел посмотреть, что придёт пятнадцатого января.

Распоряжение пошло на другой день.

Я ждал сопротивления. За месяц с небольшим я привык, что любая моя бумага встречает не отказ, а нечто хуже отказа: почтительное разъяснение, отчего это неудобно, несвоевременно и не в том порядке. Так было с распорядком, так было с ревизией подрядов, так было решительно со всем.

Тут не было ничего.

Мне доложили о принятии к исполнению в тот же день. Сказали, что распоряжение вполне отвечает видам правительства. Прибавили, что министерство и само неоднократно обращало внимание на затруднительность взыскания в тех местностях, и что мера эта будет встречена с полным сочувствием.

Никто не возразил ни единым словом, и это было тем удивительнее, что за прошедший месяц я не помнил ни одной бумаги, которая прошла бы без вежливого встречного соображения.

Я походил по кабинету, поглядел в окно на мокрую площадь и попробовал разобрать, отчего мне так не нравится вещь, которую полагалось бы считать успехом.

Оттого, что вышло слишком быстро? Пожалуй, нет: бумага была простая, и решить её могли действительно скоро. Оттого, что похвалили? Тоже нет: хвалить государя — прямая их обязанность, и делают они это не хуже, чем всё остальное.

Не нравилось мне то, что за целый день никто не спросил у меня ни единой подробности — а ведь распоряжение было хозяйственное, и подробностей в нём недоставало ровно столько, сколько недостаёт во всяком распоряжении, писанном человеком, который не бывал в Бузулукском уезде.

Я вызвал чиновника и спросил прямо: что теперь произойдёт. Мне было важно понимать, как всё работает, этого знания у меня пока не было.

— Распоряжение вашего величества сообщено губернатору для зависящих распоряжений.

— Это я знаю. Я спрашиваю: что произойдёт с человеком в деревне.

— Губернатор сообщит в казённую палату и губернскому присутствию, а те — податным инспекторам и уездному по крестьянским делам присутствию, каждому по принадлежности.

— И?

— И взыскание будет приостановлено в порядке, установленном для таких случаев.

— Такие случаи бывали?

— Полагаю, ваше величество, что порядок будет установлен.

Вот тут всё встало на свои места.

Мне ни разу не соврали, и это стоит подчеркнуть отдельно: мне назвали настоящие учреждения в настоящем и законном порядке, и каждое из них действительно обязано получить бумагу, и каждое её в своё время получит и подошьёт. Но между моим листом и мужиком в Бузулукском уезде стояло пять инстанций, из которых ни одна ничего не нарушит, и в каждой бумага полежит столько, сколько там принято, а порядка для этого случая нет и будет он установлен, когда установится.

К пятнадцатому января мне донесут. Донесение будет вполне удовлетворительное.

А описи и продажи в декабре пойдут своим ходом, потому что урядник в волости про мой лист узнает в лучшем случае к весне.

Возразить на это было решительно нечего. Спорить — с кем? Все согласны. Все исполняют. Все довольны.

Оттого и было так легко.

Я не стал спорить. Я сделал другое, и на это ушёл вечер и половина ночи.

Первое.

Я вызвал заведующего фельдъегерским корпусом.

Корпус держат сто лет. Он возит государевы бумаги и исполняет особые поручения. При отце его брали почти только для срочной военной связи. Мимо ведомств он не ходил никогда.

Заведующий подчинён начальнику Главного штаба. Инструкцию его чинам два года назад утвердил Обручев. Я велел принести её и прочёл.

Нигде не сказано, что фельдъегерь не может везти бумагу из уездного присутствия государю.

Там вообще ничего про это не сказано. Просто так не делали.