Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 87
Эс открывает почтовый ящик, достает саван-конверт и, вскрыв тот, читает: «Лунный клуб приглашает желающих на отчётное мероприятие, приуроченное к празднованию пятилетней годовщины строительства первого ДК на земном спутнике. Любовь к Луне нас объединяет — в программе “Лейся, лунная песня” в исполнении лунатичного хора». Эс выбрасывает саван в мусорную корзину а, поднявшись на последний этаж, замечает лунно-чеширского кота. «Ру́жичка, — представляется лунно-чеширский кот. — Какими судьбами на наш спутничек?..» Эс толкает чемодан ногой, наклоняется и, взяв голову кота, танцует с ней до тех самых пор, пока война на шарике не подходит к концу.
И голова Ружички мурчит.
И голова Ружички счастлива.
Счастлива несмотря даже на лунных жителей, которые, как ни крути у чеширского его виска, едва отличимы от земных промзонных замкадышей, напоминающих Эс страшных вангоговских «Едоков картофеля», ничего уж тут не поделать!.. Отбросив сухие остатки, Эс спит и видит месседж, ниспосланный аккурат в самый тёмный предрассветный час: «Для письма нужно, — шепчет на ухо сквозь тот ещё свет Делёз, — чтобы родной язык опостылел до того, что синтаксические нововведения стали бы вычерчивать в нём своего рода иностранный язык и чтобы вся речь, целиком и полностью, вывернулась наизнанку, показав оборотную сторону всякого синтаксиса», тс-с-с!..
«Я живу на даче, на Луне, senorita, — спешно телеграфирует Ружичка Астрологине, косясь на зарывшуюся в спальный мешок ни живую ни мёртвую шкурку Эс. — А тут ещё новости, знаете ль, презабавные-с: Котлованпотребназдор сообщил об успехах в борьбе с алкогольными отравлениями, художникакционист Абрахам Пуаншеваль притворился курицей и стал высиживать яйца в парижском музее «Токийский дворец», да-с, глава котлованного грабительства Тимонс Бедбедев сделал замечание министру лунного взяйства Коляну Лунчёву за опоздание на проседание кабинета министров и посоветовал ставить тупильник во все места, страховая пенсия повысилась на тридцать пять гро́шей, у Дрампампампа обнаружили психическое расстройство, Гиргоров расцеловал семерых козлят на ферме, Факашенко назвал Жутина родной сестрой, Наковальный определил условия содержания в спецприёмнике как состояние «постоянно ешь и спишь», ну а главное — удивительная всё же вещь эти их чувства! — буддийский лидер Кармапа-лама XVII-й ушёл из монашества ради женитьбы… Не знали, senorita? Да-да, представьте себе, подумать только!.. Тридцатитрёхлетний Тхайе Дорже с детства считался воплощением Кармапа-ламы и лидером течения Карма Кагью. И вот — нате, пожалуйста: связался с тридцатишестилетней Ринчен Янгзом из Бутана! Олунеть можно! Да, гороскопчик-то мой поглядите… Hasta pronto, senorita! Todo esta bien! [175]» — говорит Ружичка: он очень, на самом деле очень красив, когда улыбается Астрологине, но никто, кроме неё, этого не видит.
музыка для мандолины
[ДВАДЦАТь ЧЕТВЁРТОЕ МАЯ: ВЕНЕЦИЯ ТА И ЭТА]
Мы — M. Lisa Gerardini и я — идём по улице. Кое-кто оборачивается, узнаёт и тычет пальчонкой, гыкая: «Смотри-и!», далее в рамках законов эрэф непечатно. «Дэвушк, а дэвву-ушк, где-т я вас видэл!» — даю подлунному гоблину в морду, он падает заживо, вопит вслед, но мы с M. Lisa Gerardini уже перемещаемся в другое пространство, где перед ней снимают шляпу: hola-hermosa-señora, bonsoir-jolie-madame, ciaobella-signora, halló-falleg-dama, здравствуйте-прекрасная-госпожа, etc., не предполагая, что ей только одного хочется: разрезать все эти платья, все эти тела, все эти конструкторы из дермы, костей, плоти — разрезать всё, что мешает — на самом интересном месте раздаётся голос из подвала — «…мешает быть Бытиём, а не бабьим бытьём!»: мы с M. Lisa Gerardini приостанавливаемся и замечаем, как вылетает в трубу скучнейший томик радикальной феминистки, чудом не прибивший на ещё той скорости чумазого трубочиста из майского сна Иосифа.
Итак, hermosa señora и другие приветствия! (курсив мой, M.L.G.). Я спрашиваю, как ей висится в Лувре, не устала ль улыбаться столь беспредметно.
M. Lisa Gerardini смотрит снисходительно, сверху вниз, и останавливается у кафе-мороженого: окей, заходим — меньше знаешь, лучше спишь. Халдей, пугливый малый, застывает на старте собственного IQ — ему кажется, он «точно где-то такую же видел» (курсив мой, M.L.G.), впрочем, быстрёхонько справляется с собой, расшаркиваясь в «чего изволите-$». Любой капричос за наши деньги!.. Воображение, покинутое разумом, порождает чудовищ, el sueño de la razón produce monstruos [176], олэй, но в союзе с разумом оно — мать искусств и источник творимых им чудес! M. Lisa Gerardini приподнимает брови, заказывает клубнично-миндальное с ореховым джемом и просит халдея прибавить звук: «Amapola lindisima Amapola…» [177] — сладкоголосый Пол Поттс действует на арт-её-пищеварение, судя по всему, вполне благоприятно. Я заказываю ванильное с шоколадной глазурью, полшарика — я не ем сладкого, однако устоять перед тем, чтобы составить компанию M. Lisa Gerardini, не могу.
Сидим мы у окна; кафе напоминает аквариум, люди по ту сторону стекла похожи на проплывающих мимо нас фишек — акул пера, ножа, топора и прочих большетрассных романтиков. M. Lisa Gerardini в кресле: на ней тёмно-зелёное платье в тончайших сборках — жёлтые рукава стекают к запястьям свободными складками. Одна рука на подлокотнике, другая поверх неё — я всегда путаю лево и право, поэтому говорю «одна и другая». Гладкие волосы разделены пробором, брови — по моде кватроченто — выбриты. M. Lisa Gerardini превосходно вписывается в пропорциональный прямоугольник, и как я раньше не замечала? Говорю об этом, но её, кажется, совсем не занимает ни точка золотого сечения, ни дымчатое sfumato Мастера, делающее взгляд — влажным, а улыбку — сдержанно-ветреной: кто-то назвал её сфинксом красоты, но она не даёт вспомнить:
«Почему у них такие странные морды? Почему такие серые хвосты? Как они могут дышать с такими-то жабрами?» Пол Поттс приходит к тонике, дикие маки в вазочке вянут, мы выходим из кафе под книксен халдея, оставив на чай больше десяти процентов: он не верит глазам, ну не смешно ли?.. M. Lisa Gerardini достает из рукава некое устройство, на-жжжи! — мает на кнопочку и — олэй! — пред нами появляется ковёр-самолёт.
«Летим!» — поторапливает Мона Лиза, ан страшновато: на подобных аппаратах мне приходилось путешествовать лишь в экс-жизни: и что проку щипать себя за руку, нет-нет, картина маслом… Она Сама одаривает меня гостеприимством!
И вот мы летим, ну да. Летим так быстро, что дух — ау, кто ты? — захватывает. Закрываю глаза. Касаюсь случайно её руки, с удивлением отмечая, что рука-то у Моны Лизы как живая, только больно уж холодна.
«Не бойся!» — улыбается просвечивающий сквозь её лицо образ Мастера. «Мёртвых бояться не надо, бояться надо живых…» — вспоминаю слова знакомого патологоанатома, считающего, кстати, будто Джоконда в продольном разрезе могла б быть куда интересней, нежели в цельном обличье! Мне не хочется проверять. Я решаюсь на несколько вопросов. Думаю, будто решаюсь, м-да.
Мы летим не более трёх часов: пулковский аэропорт сменяется на схипхоловский, схипхоловский — на «Марко Поло», впрочем, ни первый, ни второй, ни третий не представляют для нас и толику интереса: впервые я понимаю, что значит отсутствие границ, любых. Весело! Пожалуй, я пропустила б рюмку-другую Limoncello! Интересно, как отнесётся к этому Мона Лиза?
«Ну вот мы и дома. Ну или почти. Сходи с ковра!» — она улыбается так, будто слышит нашептывающего Готье: «Если бы Дон Жуан встретил Джоконду, он бы узнал в ней все три тысячи женщин из своего списка!»
Я опускаю ноги на землю и узнаю, о, узнаю её: такой может быть только земля Венеции — земля, которой, собственно, нет! Fondamenta degli Incurabili [178], о майн готт! Студенческий городок, Площадь Святой Маргариты… сколько лет прошло с тех пор, как я не успела попасть именно на Дзаттере?.. «Сегодня 24 мая, — Джоконда подмигивает, мне не по себе. — Тебе же хотелось поговорить с ним?»