Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 84

Вдыхая горячий воздух, идёт он по залитой солнцем Калужской площади, но вместо привычной церкви видит абрис серебристой мечети на фоне звёздного неба: он думает, что сходит с ума, щиплет себя за руку, а потом останавливается и неловко машет мне рукой, словно пытаясь выпросить лучшую долю.

«Если верить в то, что следы памяти хранятся в мозге… — он подбирает слова, — … хранятся в головном мозге в виде голограмм… и каждый фрагмент голограммы содержит всю информацию, необходимую для восстановления целого изображения, то…» — «Прости, персонаж», — я обрываю его: я спешу к машине в форме саксофона, а, оборачиваясь, вижу, как мыслеформа, занимавшая меня несколько дней, кидает фотоаппарат в урну и проходит сквозь стену: станция метро «Октябрьская», радиальная.

двойные ноты

[ЭТАЛОННЫЙ ПОСТМОДЕРНИЗМ]

— Я сижу в баре, среди бела дня, поэтому наедине с барменом, который рассказывает мне свою жизнь. Почему, собственно? — пожимает плечами Гантенбайн [131].

— А почему бы и нет? — замечает на бегу Мартовский Заяц, подрабатывающий в свободное от сказки время официантом [132].

— Чтобы страдать, ему не хватает воображения, — косится Буковски на Гантенбайна и, заказывая шестую кружку пива, резюмирует: — Человек либо поэт, либо кусок резины [133].

— Свобода приходит нагая, — перебивает его некто Костя Гуманков [134], обернувшись на дам за соседним столиком: одна из них явно мертва, другая же, чуть живая, пытается казаться самодостаточной:

— Я оставляю тебя одну в зале где ты говорила со мной как чужая где ты не узнала мен // я несмотря на свет ламп [135].

— Заа… бил ме… меня уубил ме… ня, да ты?

— Что за текст лезет изо рта? — издали, кто-то, кому-то [136].

— Вот тест, чтобы узнать, закончена ли твоя миссия на Земле: ЕСЛИ Ты ЖИВ — ТО НЕТ, — также издали, кому-то, кто-то [137].

— А вы-то как же, ваши сиятельства, Клавочка, Фёклочка, как же вы-то здесь оказались с такой болезненной скоростью? Может, я просто грежу, может, я в агонии? А ежели нет, то повествуйте, сильвупле! — требует Мишель, желая продолжения банкета в номерах [138].

— Ах, Мишель, ведь мы же приехали вас искать, значит, летели на крыльях мечты! — жеманно улыбаются Клавочка с Фёклочкой [139].

— Когда поняты знаки поведения, выражения лица, пусть он искусно добивается девушки, — наставляет Мишеля евнух, зачитывая отрывки из Камасутры. — При игре и развлечениях пусть, возражая, он выразительно берет её за руку и, согласно предписанию, как это было разъяснено, осуществляет «прикосновение» и прочие объятия [140].

А дальше? — наблюдая за этой сценкой, Натали С. всплёскивает руками. — Что дальше? Опять понедельник, вторник? А потом? Ещё понедельник, ещё вторник, ещё среда? И снова понедельник? И так сколько раз? [141]

— Всегда, — отвечает сама себе Натали С., и ей ничего больше не остаётся, как плеснуть себе ещё немного колдовства.

— «…в хрустальный мрак бокала» — надрывается на сцене Малинин: хэнд мэйд хэппи нью еар.

Радищев пожал плечами… Может быть, в тот момент и надо было сказать: «Ну так выходите за меня замуж, и там посмотрим, вместе как-нибудь выкарабкаемся», но всё это казалось нелепым, несвоевременным, слишком уж ни с того ни с сего [142]. «Я осталась совсем одна», — проскользнуло у неё [143].

«Вместо того чтобы начать писать роман, я начинаю писать дневник. Это гораздо интересней беллетристики, гораздо увлекательней», — человек, так и не снявший пальто, увлечённо записывает что-то в тетрадь, и потому не видит, как в другом конце зала плачет очень красивая женщина [144]:

Человек, так и не снявший пальто, слышит пение «падшей» и делает очередную запись: «Начинаю дневник вторично. Иногда мне кажется, что писание дневника просто хитрость, просто желание оттолкнуться от какого-то необычного материала для того, чтобы найти форму романа, т. е. вернуться к беллетристике» [146].

поёт хор глоссу, заглушая женщину [147], и на сцену выходит гармонист в телогрейке:

— Может быть, я уже разучился писать? [148] — голый человек в пальто смотрит в одну точку и вдруг совершенно отчётливо слышит: «Я мечтаю о мире, в котором можно умереть ради запятой» [149].

Тем временем гармонист предлагает отгадать загадку Сфинкса:

— Это что за потолок? То он низок, то высок, то он сер, то беловат, то чуть-чуть голубоват, а порой такой красивый — кружевной и синий-синий?

— Так это ж загадка для укуренных! — догадывается Триер.

Всем приносят кальян с травкой. Загадка Сфинкса повторяется.

— Небо! — догадывается Мистер Х, получая за правильный ответ бутылку «Мадам Клико», а потом открывает органайзер и записывает: «Смерть — единственная встреча, не записанная в вашем органайзере» [150].

вступает хор, заглушая страшный кашель красавицы Виолетты, из последних сил продолжающей петь:

Альфред рыдает. Чтобы хоть как-то утешить нефункционала, потолок посылает ему в руки самое популярное пособие по самопомощи, легендарную «Дианетику»: «Прочитав эту книгу, вы узнаете, почему человек терпит неудачи, откуда берутся комплексы и страхи, что именно подрывает вашу уверенность в себе и как с этим справиться навсегда. Стопроцентная гарантия…»