Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 66

Персонажка наша от всего этого чрезвычайно расстраивается, продолжая скользить по побережью холодного моря. Она пробует — то да сё — исключить кого-то по закону третьего лишнего: либо — правда, либо — ложь, третьего — не дано… Но… Ах! Как ограничено применение этого закона множеством отвратительных, отталкивающих прямо-таки объектов! Особа, скользящая по побережью холодного моря, никак не может исключить третью фигу из своего брака. Бермудский треугольник кажется ей куда более простой загадкой, нежели загадка собственная. Простим же даме эту слабость, ведь она — всего лишь дама, так часто противоречащая самой себе! Именно поэтому мы можем с уверенностью констатировать: неверно, будто её очень эмоциональные высказывания могут быть одновременно как истинными, так и ложными. И — мы понимаем, вам давно скучно — но согласитесь: в каждом из суждений имеется «субъект» и «предикат». Соответственно предикатные свойства могут быть у всех субъектов данного множества или только у некоторых из них. Смотрите-ка: «Муж может изменять» означает, что определённое количество мужей (из всего бесконечного множества живых, разумеется) может изменять…

«Ах! Перестаньте! Перестаньте же вы меня мучить!» — особа, скользящая по побережью холодного моря, трёт виски, смотрит в воду, но топиться благоразумно не решается. — «Но, — говорим мы, сохраняя полное спокойствие, — существуют ещё и свойства, характерные для всех мужей: все они обладают…» — «Ах, перестаньте!! Перестаньте же вы меня мучить!!!» — истерика-с. Тут уж даже нам становится определённо жаль даму, и всё же мы позволяем себе цитатку из Витгенштейна: «Если вы знаете, что у вас есть руки, дальнейшее гарантируется», уфф.

Скользящая по побережью холодного моря опускает руки, не оценив тонкости сказанного. Смотрит в даль. А вы бы что сделали на её месте? Да будьте, будьте, чёрт с вами, на своём! Увы! Ход нашего мышления определяется тривиальными законами логики, о которых здесь никто никогда ничего не хотел слушать…

Тем временем глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка.

Скользить по побережью холодного моря. Дыр бул щыл убеш щур… Не помнить имени. Самое главное — не помнить. Скум вы со бу р л эз… Не откликаться, когда зовут. Ведь та, что скользит сейчас, могла бы быть, к примеру, Эльзой или Катариной. Если немка. Или Люси. Паскаль, Франсуазой. Если француженка. Нуриёй, Фаридой. Если татарка. Еленой. Если она — Остров.

А ведь она, пожалуй, Остров! Со всех сторон окружает её холодное море, поэтому остров всегда — существительное женского рода единственного и неповторимого числа. Этакая номерная бутылка; хорошо, когда та наполнена — пустая же никому, кроме собирателя, не нужна. А Елена пуста сейчас как никогда. Елена — это остров, в прибрежных водах которого обитает много морепродуктов.

В суши-баре не принято орудовать ножом и вилкой; бывшие живые не любят — после убийства — повторного вторжения железа в свои расчленёнки. Океаническая трупотерапия считается у двуногих полезным делом: «эта пища богата белками, йодом» и ещё чёрт знает чем.

Елену рвёт в туалете. Осьминожья деликатесная часть отправляется в подмраморную муть унитаза. Елена вспоминает — да, когда-то у неё был токсикоз, но чтоб вот так… Она не может остановиться, её тошнит минут пятнадцать без продыха — кажется, её собственные сердце, печень и почки отправятся сейчас в белоснежную пасть поглощающего экскременты чуда. «Сортир — это их горло, — думает Елена, не переставая блевать: ле́ксичка пролетариев, привыкайте, читатель(ка)! — Сортир — их лицо, их гордость. Лицо хозяйи — это унитаз! Они до блеска надраивают клозеты, забывая…»

Но тут нам придётся прервать героиню — не обессудьте: мы непременно должны прервать Скользящую, иначе наша история превратится в обычный бульварный роман. А мы ведь этого изо всех сил не хотим?

«Не хотим», — ответит, быть может, предполагаемый Сочинитель, и будет таков: что ему до инструмента, которым он владеет? Периодически владеет, заметим! То есть существуют периоды, когда он оказывается голым и никчёмным. У него нет инструмента, ха! Тогда ему приходится туго: ему — нечем. Нечем буковки писать! Даже такие: «Скользить по побережью холодного моря…» или «Елена — это остров, чей предполагаемый Карл или Томас…»

Её предполагаемый Карл или Томас — если он немец — никогда не мог бы быть островом. И Жан, и Пьер, если он француз, тоже. И Марат, если татарин — никогда! И даже Наполеон, оказавшись на острове в изгнании, не смог срастись с Еленой.

Тем временем глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка.

Одной ногой Елена всегда у плиты, другой рукой — всегда в могиле, а третьего глаза у Елены нет, да и откуда ему взяться, третьему? Елена прочитала когда-то: постмодернизм. Прочитала и прочитала, и бог с ним, со словом, только… Елена понимает: наш текст, как в самом настоящем постмодернизме, не отображает её, Еленину реальность, а творит-вытворяет свою собственную, от Елениной отличную. Текст наш изменчив, кое-где скучен, кое-где вял. Очень во многих местах требуется ему корректировка, и всё же… реальности больше нет. Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. А теперь выделим это: Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. Или, например, так: Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. Но лучше курсив, излюбленный писа́ками при обозначении всяких там… вы понимаете? Взгляните, это так просто! Ничто не живёт. Ничто не может быть святым.

Елена знает. Елена всегда предлагала себя — не коробит? Не коробит, идём дальше, — Елена всегда предлагала себя с помощью технически усложнённой подачи. Её установка всегда ориентировалась на новый виток саморазвития несмотря на излишнюю сухость последней фразы.

Ну а что же фигура, ставшая третьей в её браке? Предельно проста, ориентирована на «среднее» понятие нормы и красоты (см.: «масс-культура»); владеет эффектом 25-го кадра, содранного у Джеймса Вайкери аж в 1957-м: и всего-то 1/300 секунды, зато как откладывается в выдвижные ящички памяти! (см.: С. Дали, «Выдвижные ящички памяти»). Ликбез? — пожалуйста: Вайкери установил в кинотеатре дополнительный проектор: эта дрянь(ка) тоже установила в своём теле дополнительный проектор. Вайкери проецировал на тело фильма невидимые «Пейте кока-колу» и «Ешьте попкорн», после чего зомбированные зрители скупали их в буфетах с необычайным воодушевлением, а эта дрянь(ка) спроецировала на тело мужа Елены невидимую фразу, которую Елена и повторить-то боится…

Не станем наступать на больную мозоль и мы: обратимся к веку гуманизма — допустим, будто б такой существовал. Итак, в век гуманизма Елена пребывает одновременно в нескольких состояниях: твёрдом, жидком и газообразном. Когда Елена тверда, она одной ногой у плиты. Когда жидка, одной рукой в могиле. Когда газообразна… когда Елена газообразна… Увы и ах, Сочинитель не дал нам информации о том, что же на самом деле происходит с Еленой в газообразном состоянии, поэтому опустим это предложение, тем более что наша глокая куздра штеко будланула бокра и уже кудрячит бокрёнка.

«Я не понимаю, нет, я определённо не понимаю, что всё это значит! Если это рассказ о разводе, то можно было просто написать: «После развода Елена уехала на море, так и не сумев проглотить обиду». Разве не так? Тут же… Нет, я и правда теряюсь! При чём здесь Аристотелева логика, 25-й кадр? Да если поискать, и ошибочки найти можно!» — «Это такой художественный приём. Именно с его помощью можно передать то состояние, в котором героиня, не объясняя собственных чувств…» — «Чё? Да пошли они на хер со своими приёмами! Я простой человек и хочу, чтоб всё понятно было. Мне ихняя сложность на хрен не нужна, ясно? Я как приду домой, так сразу стакан залужу. А как прогреюсь до кишок, так чертёнку подзатыльник дам, а там и бабу свою в койку: тепло! Потом телик смотрим, а баба моя плачет. От радости, что у ней мужик такой есть. Чё тебе ещё надо, Марусь?..» (Маруся, как ша́мкают «эти», лыбится, поглаживая половник, скобку закрыть) — «Но есть несколько способов построения художественной реальности, здесь представлена как раз…» — «Да срать я хотел на ваши художественные реальности! Срать!..»