Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 65

Мы зашли в ближайший ювелирный (вывеска «Золото»: тупожёлтая надпись, как изволила выразиться сестрица, на тёмно-коричневом фоне ассоциировалась исключительно с какой-нибудь «На вечную память», кадансирующей на финальном букете новопреставившегося, вестимо, раба). Толстый, лысый, как бильярдный шар, дядька с хитрым устройством на столе, которое могло приоткрыть сестрице сердце Тибета, а могло и не приоткрыть, долго изучал Наташкины сокровища. Через какое-то время, после операций, нам неведомых, он равнодушно произнёс: «Стекло», — и развёл руками.

«В его глазах читалось злорадство!» — Наташка хныкала всю дорогу, и слёзы её замерзали, и я неуклюже пытался их вытереть: моя оркестровая ставка плюс гастроли не тянули на все эти караты, о которых она так мечтала вовсе не из-за любви к роскоши, но исключительно из-за врождённой тяги к свободе передвижения в пространстве, которую можно купить лишь за деньги.

«Нет, ты только подумай! Какие сволочи! Наложили фальшивок! Ничего себе — новогодняя шутка, а?! Теперь я знаю, что такое Новый год по-датски!»

Наташка не пила — хлебала — коньяк из горлышка и понимала, что ни Таиланда, ни Майорки у неё в ближайшем будущем не предвидится, как не предвидится и отсутствия презренного общественного транспорта, треклятого «делового общения» с окорпоратинившимися скотами и отчаянных выходных, когда на человека наступает иллюзия того, будто он живёт для себя. В общем, сестрица рыдала, и я не нашёл ничего лучше, как взять скрипку да сыграть 24-й каприс Паганини, её любимый — да и как не любить тот?

[ПАТОЛОГИЯ КОРОТКОГО РАССКАЗА]

А скользить ей придётся по побережью холодного моря. В настоящем времени — для убедительности и погружения в сей миг.

Итак, напишем: «Она скользит по побережью холодного моря. Волны, бросаясь к её ногам…» — и тут же отпустим фразу: проследуем в следующий коридор. Там не так интересно, как в предполагаемой завязке, зато легко. Нет жанра, зато есть сюжетная канва. Кромка фабулы. Узкая полоска света, на которой мы и станем танцевать буковками. Одно неверное движение — и мы уже в пропасти, и мы уже — ам! — съедены: здравствуйте, будьте любезны, как вы добры, спасибо, пожалуйста, не стоит благодарности, было приятно, погода чудо как хороша, до свидания, всех благ, всех благ; и снова — здравствуйте, будьте любезны… Не будем. Не будем любезны! Мы даже не поздороваемся, потому что вы вовсе не добры, благодарить вас не за что, и ни черта нам не приятно опять видеть вашу самодовольную рожу; погода, кстати, мерзейшая, и — наконец-таки! — прощайте, и — литл совет: мойте хотя б иногда руки.

А о чём собственно разговор, спросите вы, и будете правы: каждый ведь может спросить, какого такого весеннего месяца Нисана его грузят. Но мы — нет: мы не грузим. Предупреждаем только: ножку сюда — ямка-с. А ну — «Ам!» — и вас уже нет, съедены с потрохами: здравствуйте, будьте любезны, как вы добры, спасибо, пожалуйста, не стоит благодарности, было приятно, погода чудо как хороша, до свидания, всех благ, всех благ, ом, amen, да простит нас осилящий, всё уже было.

Итак…

Скользить по побережью холодного моря. Скользить по неровной шероховатой поверхности. Чувствовать каждый камешек, каждый коридор — голым сердцем. Каждое лязганье чужой пасти. Знать, что всё это будет покруче Аристотелевой логики. Изучать многозначные логики, делить на ноль, считать трубы орга́на во время службы, если вы — как бы католик. Или святых на иконостасе, если вы — как бы православный. Или пить вонючий чай с маслом, если вы как бы буддист… «Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу ллахи!» [120] — скажет муслим и переведёт снисходительно «неверному». А мы отойдём в сторонку. Мы ничего не станем комментировать, ведь мы привели шаха́ду исключительно в качестве грамматического примера, и потому она считается недействительной.

«Где, где сердце? — не может понять Скользящая по побережью холодного моря. — Украли, сердце украли!» — такое с ней впервые. Она пытается заткнуть дыру в груди тряпьём, но не может найти ни вот такусенького кусочка, и потихонечку истекает кровью. Впрочем, это не такой уж быстрый процесс: нам хватит времени до конца текста.

…скользить по побережью холодного моря. Не помнить имени. Самое главное — не помнить: имя всегда — маска, под которой мертвеет, иста́ивая, анима, на жирном «Ленинградском» гриме: олэй!.. «Жир. Жир, — шипит особа, которую мы и не пытаемся онемечить. — Кругом одни разводы! Жир! Жир!» — она действительно развелась и считает, будто событие оное приблизит её к тому идеальному состоянию свободы, когда woman может… Но стоп: со свободой предполагается что-то делать, и потому наша героиня, как тысячи других, едет к морю. Ещё не зная, что оно холодное, несмотря на тёплое течение — так бывает. Таким вот образом она и начинает скользить по побережью. И если, следуя математической логике, принимать «альфу» за конъюнкцию — соединение, равноценное только что употреблённому союзу «и» («…и шло бы оно всё лесом»), вот этот знак, «V», как дизъюнкцию — разделение («…или ещё дальше»), стрелочку, направленную вправо — как импликацию («…если он мне изменял, значит я не разрешу ему видеться после развода с детьми»), тильду — как отрицание («…неправда, что он мне не изменяет»), а знак равенства — как эквивалентность («…брак — то же, что и несолёный суп»), то мы можем позволить себе выстроить — для экономии места, ведь количество символов существенно сократится — контуры силуэта особы, скользящей по побережью холодного моря.

Мы берём её за руку… Уфф! Какое длинное предложение у нас получилось! Предложение и то быстрее делают! А посему, из уважения к даме, мы никому не расскажем о том, чему же на самом деле равен её нуль. Литературная персонажка, по чьей-то нелепой идее, предположительно должна заключать в себе некую загадку. А что станет с персонажкой, если мы тотчас выведем её формулу? Никакой загадки не останется! К тому же, что вытворит с нами сюжет, бездарно опошлившись? Нет, мы определённо — определённо! — против того, чтобы решать с помощью Скользящей критические уравнения с неизвестными лауреатами, читающими вслух — на публичку — свои нетленки: нам скучно, мы хотим танцевать. И пить вино. И веселиться! Так что мы пока, пожалуй, пойдём. Туда, где всё это есть в изобилии.

Но мы отвлеклись. Итак, особа, скользящая по побережью холодного моря — особа, у которой даже нет имени, — понимает (вредное влияние книг!), что в основе любой логической системы лежат некие очевидные, но всё же недоказуемые, аксиомы. Увы! Логика эта печально двузначна: «истинное» и «ложное» всегда подаётся в ней под бесполутоновым соусом. В этой логике всего четыре закона — о, ужас! Всего четыре закона, и все они жутко не нравятся Скользящей по побережью холодного моря.

В законе тождества p=p, помнит она. Но, кроме этого примитивного равенства, Скользящая скользит и по контексту алетических модальностей (не будем уточнять, что это такое, дабы не усложнять текст) — и в этих самых модальностях чует равенство фраз «Наверное, я никогда не изменю тебе» и «Наверное, когда-нибудь я изменю тебе…» Увы! В этой модальности — уточним: типе отношения высказывания к реальности, — персонажка не видит никакого противоречия, ведь только в обычной логике, не её, эти утверждения станут Северным и Южным полюсами! О, эти банальности — «Наверное, я никогда не изменю тебе» и «Наверное, когда-нибудь я изменю тебе…» — так сложно привести к усмиряющему гнев общему знаменателю!

(«Ну и дрянь все эти ваши феминитивы: авторка, редакторка, персонажка… караул же, старый азбучный ка-ра-ул! А есть ли у дырбулще́лочек к а р а у л к а?» — громкий шёпот за кадром, прерванный оборот, скобку закрыть, согласиться: ихненькие феминитивы — дрянь).