Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 64

Так-так. Моя обожаемая сестрица нашла клад: самое время почесать затылок. Неужели бывает такое? Впрочем, у Наташки может быть всё что угодно, только не как у нормальных людей, по которым она тут же банально прошлась бы: «Смотря кого считать нормальным». У неё всегда так: «экстравагантность», «незомбированность», «relax» и подобная чушь, которую она пытается засадить в мои мозги. Только со мной этот номер не проходит, и Наташка закладывает словечки в мозги своих дружков. До некоторых тел я был допущен: должен сказать, её вкус — после моих вливаний, конечно, — стал более утончённым, и вместо небритых как бы артистов она стала выбирать более сносных животных. «Натали, — сказал я ей как-то. — Не позорь фамилью» — «А не пошёл бы ты, братец Кролик, на?..» — но позорить перестала, сочеталась законным браком и, по счастию не заведя киндера, благополучно через год раскольцевалась. Я от души поздравил её с волей и подарил огромную розу, крашенную в синий. Мы долго пили любимый сестрицын куантро, и Наташка клялась больше никогда не портить паспорт. Я же усмехался, и через несколько месяцев плагальный оборот [118] выдоха «хм» донёсся-таки до сестрицы, прямо из стоматологической клиники направлявшейся в клуб с неким доктором. Вскоре г-н Дуков — начинающий лысеть очкастый малый, — уже лечил зубы всех Наташкиных знакомых за смешные деньги. Однажды его суперпломбой воспользовался и я, а доктор Дуков искренне удивился нашему с сестрицей сходству. Так и сказал: «Как две капли воды» — устаревший оборот, и тем не менее. Ан вскоре Наташкина душа запросила чего-то большего, нежели развёрнутых монологов о коварстве г-на Кариеса, и доктора Дукова бросила, сняла с подругой квартиру бог знает где за чёрт знает сколько да «занялась собой».

Что значит «заниматься собой» в Наташкином представлении, я знаю: спать до полудня, питаться фруктами, медитировать под диски со всей этой эзотерической байдой (её словечко), которой скопилось с избытком, захаживать в солярий, иметь (удобней по субботам, «чтобы не отвлекал от главного») здорового мужика околомоего возраста, да читать Кундеру с Зощенко. Самым неприятным фактором оставалась работка, на которую между делом приходилось ходить, пользуясь презренным общественным транспортом. Работать Наташка не любила и не хотела, общественный транспорт хронически ненавидела, а на машину так и не собрала, спустив однажды все гроши в отпускное безумие Красного моря. С родителями же, к моему огорчению, порвала окончательно — «Я не шлюха, и никому себя так называть не позволю!»

Счета за то, это и ещё вон то вороньими стайками слетались в почтовый её ящик. А посему, сцепив зубы, изо дня в день верстала она «мариваннский» журнальчик с кроссвордом и кулинарными рецептами на последней полосе да радостно смотрела на стрелки часов, приближающиеся к 18:00. Иногда же заезжала ко мне и безмолвно намекала на гнусную свою участь лишь синими кругами под глазами, приближающимися к цвету этих самых глаз: редкостных, синих. От пудовой её иронии становилось не по себе: «Может, дать тебе ещё денег?» — но Наташка почти никогда не брала, только пару раз — на духи: «Вадик, не представляешь, этот запах…» В общем, сестрица была разведена, неприкаянна, сдвинута по фазе, безденежна (всё съедал съёмный флэт и прочая суета, необходимая для поддержания, как она говорила, товарного вида белкового тела), а ещё — молода и, не побоюсь словечка, красива. И вот эта самая сестрица, что молода и красива, сообщает: «Я клад нашла!» Верилось с трудом, но смутная надежда не оставляла: «А вдруг?..»

Наташка всегда звонила в дверь как на пожар. Вот и сейчас: «Чего трезвонишь?» — «Дурачина, я клад нашла, ничего ты не понимаешь!» — и протягивает синюю пластмассовую банку с жёлтой крышкой. На банке этикетка «Danish Strawberry Preserve, 908 g» [119]. «Ну и что? — говорю. — Клад-то где?» — «Очнись, малыш! — Наташка вырывает у меня из рук лучшее датское, и кричит: — У-у-ура-а-а-а! Сво-о-о-бо-о-о-д-а-а-а! Я никогда! Не буду! Ходить на! Эту! Чёр-р-р-р-тову! Р-р-рабоку! Никогда! Не буду! Вер-р-р-р-стать этот! Чёр-р-р-р-тов! Журнал! Поеду в Данию! В Испанию! Мальта… И Румыния ещё… — мурчала она, перечисляя. — Гонконг, Пекин, Париж, Вена, в Берлин необязательно, в Эмираты тоже, Турция надоела… — потом снова хаотично-трогательно взрывалась, и мне было жаль её, честное слово: — Краков! Майорка! Может быть, Лондон… — голос её то затихал, то усиливался, пока наконец не превратился в шёпот. — И обязательно — обязательно! — Тибет… Слышишь?..» Сестрица кружилась по квартире с банкой варенья, разбрасывая горстями поток сознания: «Уволюсь завтра же уволюсь куплю тёмные очки шарф на голову шёлковый как здорово нет ты не понимаешь ты никогда не верил в чудо а я больше не буду ходить на работку не буду верстать не буду здороваться с придурками же здороваться не буду они кретины ты не слышал о чём говорят даун-шоу не буду не буду пошлю всех пошлю всех их всех их всех всех все-е-е-е-х-х-х-х…» — тут она вдруг остановилась и как будто заметила меня.

«Ты ни о чём не хочешь спросить?» — я пожал плечами: «Врываешься как ураган, суёшь в нос датское варенье, несёшь полную чушь… Что происходит?» Наташка многозначительно закатила глаза, как она одна только могла делать, и изрекла: «Удача — это когда лишнее важнее главного, красивое — полезнее важного, избыточное — главнее нужного, изысканное — главнее полезного!» — и положила мне на ладонь два камушка, напоминающих и бриллианты, и стекляшки одновременно. «Кто это сказал? — спросил я сестрицу, прижимавшую банку с лучшим датским вареньем к груди: идеальное сочетание синего и жёлтого. «Что? — не поняла она, и тут же, встав сзади и приобняв меня за плечи, быстро-быстро заговорила: — Посмотри, ты только посмотри… Как думаешь, сколько карат? Наверное, один такой камешек может окупить этот самый Тибет… мой Тибет… нужно обязательно показать ювелиру… Где здесь ювелирный? Да ты только посмотри!..» — сестрица протянула мне ещё пару камешков. Они как на ладони — масло масляное — лежали на ладони, и я сам не заметил, когда один из них неожиданно упал. «Ну вот! Так я и знала! Тебе ничего нельзя доверить! — закричала Наташка. — Тащи лампу, без света фиг найдёшь…» Мы, как дети, потерявшие любимую игрушку, встали на четвереньки и начали искать пропавшую без вести. Лампа освещала всё, что только можно, только вот не бриллиант: пыль, карандаш, обрывок газеты, забытую недавно Ольгой книгу Палей «Отделение пропащих», до которой я не мог дотронуться…

Наташка не выдержала и, намочив вату остатками лосьона, принялась мыть пол этой самой ватой, но вместо камешка на ту цеплялась лишь грязь. «И зачем я тебе его в руки дала? Ты кроме своей скрипки ничего удержать не можешь! — разозлилась она, а потом вдруг крикнула: — Да вот же он! Нашла! Смотри-ка, Паганини…»

Потом моя драгоценная сестрица открыла лучшее в мире датское варенье и, засунув туда цепкие пальчики, принялась обыскивать пузатый сосуд. Каждый новый камешек — а нашлось ещё три, причём довольно крупных, — сопровождался Наташкиным воплем «И в школу не пойдём!» Облизывая руки, она подошла ко мне с сияющей улыбкой: «Видишь? А ты не верил!»

Скрипка наблюдала за нами из распахнутого футляра и усмехалась.

На улице шёл снег.

Год Свиньи убирался к свиньям.

Кривляющиеся надписи Happy New Year спорили с отечественными поздравлениями, а зомбоящик транслировал для электората «С лёгким паром».

Я жалел, что не уехал в Ленинград к Ольге — впрочем, оставался ещё целый следующий день…

По дороге в ювелирный сестрица сбивчиво рассказывала, как купила «Danish Strawberry Preserve», а когда принесла на работку и открыла, дабы испить ненавистного офисного чаю с буржуйской начинкой, на втором уку́се (её словечко) клубничного роскошества обнаружила во рту маленький камешек. «Я испугалась, дуковская пломба не выдержит, и поспешила выплюнуть. А потом… потом — сразу — бриллиант… Я всем сказала, что банка бракованная, что внутри стекло, и побежала в туалет… как будто выбрасывать, а на самом деле спрятала в сумку, и к тебе. Представляешь, сколько это дура, — Наташка кивнула на банку, — стоит? — Я не представлял. — Как думаешь, сколько там бриллиантов? Это контрабанда, я тебе точно говорю!» — et cetera, et cetera, et cetera.