Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 59
Мы идём по Солянке. По Маросейке. Покровке. Сворачиваем в Потаповский. Выходим к Архангельскому. Попадаем на Чистые. На Чистых почему-то никого нет, хотя весна, и вообще — погода чудная; всё только начинается; нам по двадцать пять, я люблю тебя, а я тебя, если бы нельзя было так смеяться, зачем вообще жить?
Город растворён в туманной дымке, он нереальный, светящийся, свистящий! У меня голова кружится от смеха, желудок урчит от голода, но вместо еды мы покупаем портвейн и пьём на скамейке из глупого пластмассового стаканчика — я люблю тебя, а я тебя, ты прочитаешь мой роман? Твой роман? Да, когда я поднимусь на оставшиеся вершины, я напишу роман…
— Мам, а мам…
Просыпаюсь. Больше всего на свете в этот момент я ненавижу свою дочь.
— Как это случилось? — спрашиваю Stаruху.
— Трос полетел, — она отворачивается.
— Но ведь ты была замужем все эти годы, и…
Stаruха перебивает:
— Что ты знаешь о замужестве? Что ты вообще можешь знать, тебе сколько лет? — она нервничает. — Я сделала это назло. И мать твою родила ему назло.
— Ты разве не хотела… — нелепый вопрос повисает в воздухе.
— Просто хорошо скрывала. Ребёнок ни в чём не виноват. Но ребёнок от человека, который тебе нужен лишь отчасти… от самой меньшей части…
Я ничего не говорю и только смотрю на её огромный платиновый перстень с чёрным жемчугом: на сухой морщинистой руке он смотрится карикатурно.
Когда Stаruха позвонила в Страшный дом, ей нехотя сообщили (новенькая служка, по неопытности), что филологиня повесилась, а та, что с переломом шейки бедра, Олечка, отказалась есть и отмучилась-таки.
На похороны последней Stаruха всё же успела: хорошо, когда есть внучка, оплачивающая такси. Только благодаря внучке, оплачивающей такси, Stаruха живёт в своём доме, а не в Страшном, где со стен стекают слёзы, а по конечностям лежачих ползают тараканы.
Олечка долгие годы была его любовницей, а потом — Stаruхi, которую звали тогда, в прошлой жизни, Ниной Корецкой: полстраны зачитывалось её не самыми плохими детективами, хотя на Агату она, конечно же, не тянула — что ж, недурственно много денег: так появляется платиновый перстень с чёрным жемчугом.
Stаruха отомстила ему, отобрав самое дорогое (самое дорогое, разумеется, после гор). Оказалась слишком гордой для того, чтобы «быть брошенной» — «придуманное слово!» Так, насилуя свою природу, королева лёгкого жанра влюбила в себя Олечку, и та оставила его ради неё. Их отношения — сначала осторожные, потом всё более открытые, завершились в итоге пятном красного вина на белоснежной постели.
Странным образом две женщины — серо— и зеленоглазая — оказались спаянными. Чтобы. Забыть. О боли. Он ничего не понял, увидев их спящими: у него ведь были ключи. Не понял, что это всего лишь месть. А потом, через год, разбился. И превратился в Stаrika. Сразу. С седой бородой и белыми бровями. Потому что навсегда остался в снегу. Его не нашли и не закопали, как всех. И Нина сразу превратилась в Stаruхy, а роман с Олечкой как-то сошёл на нет: да и что такое Олечка, когда его больше не существует? Но Олечка привязалась к Нине, а теперь — навсегда — к Stаruхе. Она как-то выдохнула, с ферматами: «Какое. Счастье. Что. Ты. Жива». Нина неловко оттолкнула её, отвернулась, а потом села за очередной детектив. Но успеха тот не имел: боль задавила профессионализм. Вместо «Убийства в ущелье» на свет появился мини-роман, который издатели сочли некоммерческим, напечатав мизерным тиражом, и то благодаря имени Stаruхi. С тех пор Нина Корецкая не написала ни строчки.
Город растворён в туманной дымке… он нереальный, светящийся, свистящий! У меня голова кружится от смеха, желудок урчит от голода, но вместо еды мы покупаем портвейн и пьём на скамейке из глупого пластмассового стаканчика — я люблю тебя, а я тебя, ты прочитаешь мой роман? Твой роман? Да, когда я поднимусь на оставшиеся вершины, я напишу ро…
— Мам, а мам…
Просыпаюсь. Больше всего на свете в этот момент я ненавижу свою дочь.
Что вы хотите услышать? Кто вы такие? Мать никогда не любила меня по-настоящему. Что вы ещё хотите? Какие такие слова? То, что моя дочь общается сейчас со Stаruхoi — её личное дело и меня не касается. Не ка-са-ет-ся! Мать всегда претворялась — с отцом, со мной, с друзьями… Мне кажется, она всю жизнь прожила в каком-то сне; весь её мир был выдуманный, ненастоящий! Я её обожала, но она обожала только свои сны и… украшения. У неё их много было: потом всё распродала, только перстень платиновый — ну, с таитянским жемчугом чёрным — оставила. Бог ей судья, но… эти ещё отношения с Ольгой Андреевной… Они думали, будто я ничего не вижу, не понимаю… Потом разбился: он никогда не любил известную на всю страну детективщицу, предпочитая простого врача: в больнице и познакомились, когда его оперировали. Матери было всего сорок два, когда он погиб: она никогда не произносила его имени вслух, словно боясь испачкать своё чувство чем-то реальным, а после его гибели перестала видеться и с Ольгой Андреевной. Я помню, как она бросала трубки. Но через полгода всё началось сначала — они уже ведь не могли друг без друга, это стало наркотиком. Отец запил окончательно. Развелись…
Что вы ещё хотите услышать?.. Кому сейчас нужна её биография? Всё, что она написала, — текст одного дня. И она прекрасно это осознавала. Но Нина Корецкая — правда, красиво? — прожила то, что называется жизнью. Во всяком случае, это никак нельзя назвать существованием. Существую как раз я. Вам ведь знаком термин «недолюбленные дети»?
— Но неужели ты спала с Олечкой только из-за мести? — не отстаю я. — Неужели…
— Что ты хочешь спросить? — Stаruха смотрит на меня в упор своими подслеповатыми глазами.
— Ты действительно любила его, а не её?
— Не знаю, — её руки опять трясутся. Она только что с кладбища. Наверное, я не имею права на эти вопросы. Однако не каждый же день узнаёшь от Stаruхi о подобных опытах.
— Это не опыты! — Она изо всех сил трясёт головой. — Ты никогда не поймёшь. Они оба стали мною. Мы срослись, — она опять курит, она прокурила весь дом, Stаruха! — Я хотела почувствовать её так, как чувствовал её он. Стать им. Хотя бы таким образом.
Всё-таки она удивительная! Но мать считает по-другому; они не пересекаются нигде, никогда. Stаruха до сих пор не может простить ей какой-то сон, а мать — «роль второго плана».
Почему я выбрала её, а не его? Он всегда уходил в горы, а Нина стояла на земле, и — крепко. Мне нравилось курить с ней кальян и говорить не о болезнях, как бывает обычно среди врачей, особенно за столом, а о книгах. Украшениях. Путешествиях — она много где побывала. О том, что такое стиль и жанр, я тоже, по большому счёту, узнала от неё. Мне было с ней гораздо интереснее, чем с ним. А потом я вдруг сдалась. Не знала, что она ему — через меня, мной! — мстит за собственную отверженность. Об этом было очень страшно узнать, очень больно, но я проглотила: влюбилась, как девчонка в учительницу. Она мне снилась. Будто мы идём мы по Маросейке и чему-то смеёмся, а потом садимся в машину, и та увозит нас далеко-далеко — за горизонт, и вот мы уже летим… а потом разбиваемся.
Разбивались всегда, каждой ночью.
У него были ключи от моей квартиры. Он появился внезапно и увидел нас. Спящих. И Нина рассмеялась, проснувшись. А он ушёл.
После его гибели она полгода была сама не своя и никого не хотела видеть. Меня в том числе. Я оказывалась лишь предлогом, лишь звеном, помогающим ей ощутить его. Даже с того света. Я это поняла не сразу, а когда поняла, остановиться уже не могла. Всё слишком далеко зашло. В конце концов я всё-таки от неё уехала: двадцать лет быть чьей-то тенью — не много ли? А потом — Страшный дом. Надя там на крючке удавилась, в туалете; я есть перестала, чтоб быстрей… Пролежни с ума свели; тараканы по мне ползали — а я до щиколотки уже дотянуться не могла, чтоб стряхнуть… Со стен, ей-чёрту, слёзы стекали — кроме лежачих их не видел никто… Так подумать: детёнышей заводить, чтоб они тебе в старости стакан воды… — нет большей глупости! Надин сынуля вон сам её сдал, на собственной хонде привёз… Весь архив чуть ли не на помойку… А она крупный филолог… Вот и вся жизнь. Никакого чуда.