Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 48
«…тебе плевать на всё! Мало того что над людьми издеваешься — так ещё и презираешь их! На тебя же смотреть противно, чуть в город выйдешь! Губы сожмёт, лицо скривит… Тьфу! Королева без трона, ёпт… И этот ящик… Оставь разглагольствования о зомбировании электората тупыми сюжетами, я тебя умоляю! Переводчица, ёпт… Ты жизнью живи, реальной жизнью! Дом — муж — дети — работа… Нормальная работа, а не эта твоя… за столом письменным! Я сначала думал: ну не может, чтоб так всё время… Когда-нибудь остановится. Нет: на шею села, ножки свесила… Ты что, не понимаешь — я все твои буковки не-на-ви-жу?»
Прокруст встал пред ложем и как по нотам сыграл в миф-то: голова дивы покатилась сначала в одну сторону, потом в другую, затем — в третью, превратившись на четвёртой в отрубленную Горгонью: так и приковала она к себе взгляд Прокруста, так и превратила того в камень.
«Ты меня — нас! — предаёшь! Ты меня — меня! — променяла на дело паршивое! Как ты могла, нет, объяснись, как ты могла, а? Я ведь хотел рядом быть… Днём и ночью… Мысли читать… Насквозь видеть. Детей… А ты — нет. Ты не хотела. Ни сына ни дочь не хотела: «Они будут орать и им вечно будет что-нибудь нужно». Никогда о себе не расскажешь… Всё в тайне, всё из-под полы будто… И эти твои знакомицы странные… что тебя с ними связывает? Что?.. И эти — на столе — крошки… И готовить ты не умеешь! Не любишь… Не терпишь… Неинтересно тебе всё человеческое… Чуждо… Зачем тебе жить на свете? Что ты делаешь здесь, Франсуаза?»
Вернулся за полночь, позвал — но лишь щётка зубная забытая в раковину упала, лишь ложки серебряные немытые, в классическом беспорядке по полу разбросанные, смеялись легко и непринуждённо.
И Стал — охохонюшки — Свет.
барыня
[РАЗРЕШИТЕ ВАМИ ВОСХИЩАТЬСЯ!]
Наталья Дмитриевна — интересная дама лет сорока — вздыхала, прогуливаясь по саду: корсет сегодня чересчур туг. Солнечные зайцы, нагло соскакивавшие с кружевного зонтика на её полные белые плечи, ничуть не смущались и уже прыгали в декольте: а там-то раздолье!..
О том же самом раздолье думал и гость её мужа — поручик N, прогуливавшийся неподалёку. Наталья Дмитриевна нравилась ему давно. Впрочем, «нравилась» — слово, едва ли способное обрисовать его чувства-с. Он желал её так сильно, что лоб всё чаще покрывался испариной, а ладони потели. И вот поручик, наконец, осмелился приблизиться к даме своего сердца на непочтительно близкое расстояние и, приветствуя, произнёс:
— Разрешите вами восхищаться!
— Ах! — сказала Наталья Дмитриевна: да и что можно сказать, когда красавец поручик подходит к тебе со спины?
— Разрешите вами восхищаться! — снова пробасил поручик, и Наталья Дмитриевна покраснела да выкинула на всякий случай солнечных зайцев из декольте. Поручик, заметив сей красноречивый жест, придвинулся к даме своего сердца ещё ближе и снова пробасил:
— Разрешите вами восхищаться!
— Ах! — опять сказала Наталья Дмитриевна и коснулась груди. — Колет-с! Сердце!
— Сердце? Где-с? Натальдмитна, позвольте, где-с колит-с? — поручик дотронулся до её груди, а Наталья Дмитриевна снова: — Ах!
— Что «Ах»-с? Что «Ах»-с, милая Натальдмитна? Вы позволите помочь вам? — поручик казался встревоженным.
— Ах, оставьте! — покачала головой Наталья Дмитриевна. — Никто не сможет помочь мне. Никто не сможет вылечить моё сердце…
— Но почему, милая Натальдмитна? — поручик взял её руку и поцеловал.
— Ах! — вскрикнула Наталья Дмитриевна и, как показалось поручику, упала без чувств.
— Натальдмитна, Натальдмитна! Что с вами? Я обидел вас? Помилуйте, голубушка, и в мыслях не…
— Ну давайте же, давайте скорей, пока супруг по делам выехали-с, не томите, я вся ваша… Ах…
Платье Натальи Дмитриевны принесло поручику немало хлопот, не говоря уж о корсете. Однако всё было исполнено в лучшем виде — полные плечи Натальи Дмитриевны уже слегка утомлённо поднимались и опускались. Поручик, запутавшийся в подвязках, отряхивался: трава-с!..
— Разрешите вами восхищаться! — пробасил он и, превратившись с теми словами в солнечного зайца, навсегда поселился в шикарном её декольте.
Небо, говорят, было всё ещё голубым, а трава — зелёной: именно в ту пору и прогуливалась Наталья Дмитриевна по саду имения. Ничто не предвещало ей удовольствия, как вдруг…
— Разрешите вами восхищаться! — услышала она голос гувернёра своей дочери и, небрежно поплыв ему навстречу, снова подумала, что если б в жизни её не было этого маленького порока, она с ума сошла бы от скуки. Право, нельзя же целыми днями пить кофий, завивать волосы да тренькать на фортепьянах!
— Ах! — только и сказала Наталья Дмитриевна и, прислонясь к толстому стволу клёна, оголила щиколотки, а потом и колени: тонкие ажурные чулки пахли лавандой.
Гувернёр без лишних слов освободил даму от ненужного шёлка и исполнил всё в лучшем виде. Через полчаса полные плечи Натальи Дмитриевны уже утомлённо поднимались и опускались. Гувернёр, запутавшийся в подвязках, отряхивался: трава-с!..
— Разрешите вами восхищаться! — пробасил он и, превратившись с теми словами в солнечного зайца, навсегда поселился в шикарном её декольте.
Моросит. Наталья Дмитриевна прогуливается по алее парка: жизнь кажется ей никчёмной (что дальше? старость?). Пора выдавать дочь замуж, пора намекать мужу на завещание — он старше её на двадцать пять и последнее время не выходит из дому. Ей скучно, очень скучно…
«Разрешите вами восхищаться!» — слышит она вдруг, и почти уж бежит на зов, но, споткнувшись о пару десятков солнечных зайцев, выскочивших внезапно из шикарного её декольте, падает в грязную лужу: так летят слёзы из глаз Натальи Дмитриевны, так смывает ливень пудру…
«Ах!» — слышит Наталья Дмитриевна, открывающая дверь, вздох дочери и чьи-то быстрые удаляющиеся шаги. Она бежит на звук, чтобы уличить гувернёра, но увидев Глашку — новую горничную, кровь с молоком! — застывает.
— Стареете, маменька! — облизывает дочь пухлые губы. — Прогресс идёт вперёд-с!
Наталья Дмитриевна прикусывает язык и, ничего не говоря, тяжело поднимается по лестнице в комнаты. Единственное, о чём она жалеет…
«Т-с-с! Право, мне неловко, — соскакивает Наталья Дмитриевна со страницы, забыв о дозволенном. — Не стоит этого говорить! Нельзя-с поступать с персонажами столь безжалостно, умоляю!..»
И мы внемлем.
Мы никогда больше не говорим о Наталье Дмитриевне.
Глашка же, высунувшаяся на миг в коридор, тихо прикрывает дверь в её комнаты.
пентатоника
[МАТЬ-ГЕРОИНЯ]
Пять звуков притупляют слух.
Перед абортами она перечитывала «Москву-Петушки». Особенно нравилась ей глава «Храпуново-Есино» — та самая глава на девяностой странице раритетного вагриусовского издания, облитого много лет назад тёмным пивом. «Все пили, запрокинув голову, как пианисты…» — прочитала она, улыбнувшись чему-то: на этой самой улыбке её и позвали под нож.
Из больнички выходила как расстрелянный воробей, растерянно сжимая в руках двести полос в мягкой обложке формата 70×90/32 — очень удобного формата, — и покупала шоколад да «шкалик» коньяка, оставляя антибиотик на вечер.
«Дао, которое может быть выражено словами, — она наизусть знала, — не может быть настоящим Дао…»
Или Имя.
Или множество иных вещей и явлений, ей знакомых и не.
Понимая, что третий нож — лишний, она снова и снова перелистывала страницы: да и что ещё оставалось? В том зазеркальном пространстве Митрич верещал классическое «И-и-и…», и ей тоже хотелось вот так, вслед за ним, промычать: «И-и-и!», потом «У-у-у!», потом «А-а-а!!!!!!» — но она не могла.