Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 47
марш
[ЗАВЕТ КОЛЛОНТАЙ]
Выпить и закусить за Варвардмитну желающих собралось много: выпить и закусить за упокой а́нимки — ну или что там в двуногом, какой такой червь точёный, — хотелось неимоверно. Тов. Попов, кашляя, произнёс то, что и полагалось в подобных случаях: все немедленно выпили — кто водочки, кто наливочки, — да и закусили чем-б. — послал. Снеди на столе, где ещё недавно возлежала мёртвой царевной Варвардмитна, которую, за пристрастие к алко-, покойный муж называл Варя-стакан, было немерено… да какое там! Что там кухня Поля Бокюза для «загадочной русской души»! Тут тебе и гады морские, и птицы небесные: свадьба и свадьба!..
Тов. Попов сентиментально крякнул: «Мы потеряли нашего товарища…» — «Кристальной души человек…» — «Можно сказать, святая», — повторялись один за другим тов. Жопин, тов. Хмурый и тов. Ангельцев. «Криста-аальной!» — вторила тов. Женщина и качала головой.
Когда же закуски — горячие и холодные, умело сервированные официантами, — подошли к концу, в шкафу что-то шмякнулось, открыло само дверцу, да и покатилось, подпрыгивая: на все лады паркет цветистый перестучало!
Тов. Попов, приподняв п р е д м е т, заржал и, покрутив им у виска, хмыкнул: «А Дмитна-то!»
Тов. Смирнова кинулась тут же к тов. Попову: «Отдайте, отдайте немедленно! Отдайте мне это…. Как память… память о покойной… Вечная память!»
Тов. Жопин смущённо отвернулся, тов. Хмурый подкрутил ус, тов. Ангельцев поправил гульфик, а тов. Женщина и бровью не повела — подошла к тов. Попову и, дав лёгонько в дышло, выхватила у него п р е д м е т да и передала тов. Смирновой, аранжируя презент книксеном.
Тов. Смирнова смутилась. Тов. Орлова похлопала её по плечу и показала глазами на дверь. Тов. Смирнова вышла. Тов. Женщина воспоследовала за ней.
Тов. Попов прислушался. Тов. Жопин также напряг слух. В ухо превратился тов. Ангельцев. Звуки, доносившиеся из-за стены, вводили во смущение.
Тов. Хмурый намотал на ус кончик красной салфетки. Тов. Жопин опрокинул ещё рюмочку. Другие товарищи перешли было к беседе, но быстренько вернулись обратно: звуки, долетавшие в залу из комнаты, становились всё более громкими.
«Что происходит? — всполошилась тов. Кузина. — Кого там мучают?» — то краснея, то бледная, она тщетно пыталась нацепить сморчок на вилочку.
«Да-да, что там происходит?» — загалдели товарищи Какашин, Стельникова, Огурцов, Козлова, Кротов, Гнидин и Почкин.
«Пустяки, дело житейское!» — махнул пухлой ручкой пролетавший мимо Карлсон.
В тот самый момент на горизонте появилась голова тов. Коллонтай Александры Михайловны, цитировавшей товарищам покойной Варвардмитны саму себя:
«Секс возможен только между товарищами по партии. Всякий иной секс аморален!» — оглядев притихших товарищей по партии, она умолкла уже навсегда.
«Так это, значит…» — начал было тов. Попов, но быстро присвистнул: раскрасневшиеся тов. Смирнова и тов. Женщина шли прямо на него, весело размахивая п р е д м е т о м, и, поглядывая на чеширскую улыбочку тов. Коллонтай, смеялись: «А мы? Что Мы говорили?!»
«А не товарищи ли мы все здесь по партии, господа?» — пискнула тов. Стельникова, мучившаяся фантомным спермотоксикозом. «Волк свинье не товарищ!» — буркнул тов. Хмурый и, поглядывая на ус с намотанной на него красной салфеткой, пялился на жирные ляжки тов. Стельниковой. Тов. Стельникова потупила взор и раздвинула; тов. Смирова и тов. Женщина, нисколько не стесняясь присутствующих, обсуждали достоинства и недостатки предмета; последних, впрочем, как таковых не было, и посему дамы, увидев в чеширских глазах тов. Коллонтай нечто вроде благословения, пустили искусство в массы — так предмет пошёл по рукам.
«Ах, какой хорошенький!» — пискнула снова тов. Стельникова, но заткнулась под испепеляющим взглядом г-на Жопина.
«Ах, ах!» — верещали дамы.
«Ух, ух!» — подкашливали господа.
«Чудо индустриального дизайна!» — не договаривала тов. Коллонтай.
«Ах! Ах!» — всё громче кричали извивающиеся дамы.
«Ух, ух!» — наддавали господа: по лбам катились градины пота.
Всё это могло б длиться невесть сколько, кабы стол с объедками не начал расти и, опрокинувшись, не накрыл собой весь честной люд.
«Ах, ах!», «Ух, ух!» — бились тушки товарищей по партии в последней судороге, но никто — кажется, даже сама Александра Михайловна Коллонтай, — их не слышал: во всяком случае, делал вид.
шум
[ПРОКРУСТОВЫ ЛОЖКИ]
Ложе — узкое до страха, белое до боли, — мешало телу, которому одного только и хотелось: спрятаться, затаиться, снова (хотя б на миг!) стать эмбрионом, забыв о холоде заоконного пространства. Вычеркнуть ненужные, скучные, набившие оскомину имена, звуки, запахи, словечки, страпоны, страны. Удалить возможность слишком резких движений. Ампутировать нескончаемость самоповторов. В общем, откалибровать монитор так, чтобы зрачкам стало удобно: и навсегда, навсегда так. И без письмишек-пасквилей:
«Ну до чего скучная, наглая! — за скобками, своему психиатру. — Отвисшая от кормлений грудь, брежневские брови, опущенные, как у филиппинца, уголки губ, снулые буквы, выставленный за презенты «счёт»… и она, она предлагает мне ЭТО! Тьфу!»
«А где чай? — вторгается Обычный в мир Франсуазы: холодный душ в обещающий быть тёплым вечер. — Не помню, — героиня текста морщит а́нимку [92], понимая, что если сморщит нос, то непременно скандал. — В самом деле? — Обычный упирает руки в бока: он и не подозревает, насколько нелеп в треклятом «здесь и сейчас». — Я работаю, — Франсуаза указывает пальчиком на словари: зрачки её расширяются. — Разумеется, зачем помнить о чае, когда вокруг столько азбук! Французские, английские, немецкие… — загибает пальцы Обычный, потом кидает томики на пол. — Прекрати, — невольно Франсуаза переходит на свистящий шёпот. — Прекрати, будет хуже. — Ты больна нарциссизмом…» — Обычный хлопает дверью, но Франсуазе от этого не легче: текст её уже перебили, срочно бинтовать!
Прокруст тем временем подходит к диве, недовольно качая головой — а ложе его для дивы нехорошо: то руку судорогой сведёт, то нога занемеет, а то и затылок ныть начнёт… Обычный же садится на излюбленного конька-гробунка: «Объясни, нет, объяснись, почему ты думаешь о себе? Неужели так трудно сделать то, о чем тебя просят? Просто купить чай, Франсуаза… Неужели ты в самом деле ничего не помнишь?..»
Прокруст ходит по комнате взад-вперёд, вдоль-поперёк, стелется по полу и потолку, по окнам и стенам: размерчик снова не тот: опять — лишнее, ненужное, не позволяющее осчастливить лежащую диву: слишком высока, длинна, раз-бро-са-на: слишком для формы его своеобразна: слишком всё, слишком — в футляр не спрячешь! Смеётся Прокруст страшным своим смехом, тужится над очком — ан бестолку: ни мысли в голове, ни грамма в сосуде, одна птица в клетке, да и той крылья резать надо.
«…если ты веришь в то, что я стану вечно терпеть эти выходки, то ошибаешься! Я сыт, сыт, сыт по горло твоей безалаберностью! И эти грязные ложки… Что ты возомнила о себе, чёрт возьми?! Да ты самая обыкновенная ба-ба! Подумаешь, переводы… У людей уже дети растут, а ты?! Кому они нужны, эти твои книжки? Бальзак, ёпт… Эгоистка!»
Прокруст чуть было не прослезился: слишком хороша оказалась дива для резки, слишком нежны у неё крылья, слишком трогательны запястья, слишком тонки лодыжки… «Дива моя, дива, что ж мне делать с тобой прикажешь? Как конструкцию изменить, как мир перевернуть, на что силушку последнюю растратить, как, о-оп-ля, ложе не опорочить?!»
А дива лежит себе, посмеивается: спокойнёхонька — всё одно кремация, если не черви: смыслушки как не было, так и нет — уж не в воспроизводстве он вида-то, ей-же-ей! Этой, с отвисшим от кормлений выменем, конечно же, не понять — только и может, что бабки считать: расход-приход, ни цента даром! Каждый — за что-то, каждый должен с лихвой вернуться… Скука: «часть долга по ипотеке, — читает в сети Франсуза, — возможно, простят молодым parents, коли в их “гнёздышко” явится новокоитусный киндерёныш…» — детский жилищный вычет, олэй, плодицца и размножацца: тсс, тихо.