Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 44

Не прошло и двух месяцев, как Кристи явилась в квартирку с новейшей пассией: традиционный рефрен — «Дорогая мамочка! Это навсегда» — обратился в лаконичное «Женечка». Улыбнувшись одними губами, Ольга Павловна кивнула, быстро прошла в свою комнату и, упав на кровать, свернулась калачиком. А чтобы рыдания не выпорхнули часом в коридор и не поплыли, что совсем ни к чему, в гостиную — и дальше, в девичью, — вцепилась зубами в шёлковую свою «подружку» да пролежала так до тех самых пор, пока не провалилась в тяжёлый сон. Кошмарик, выбросивший её в трёхмерку, заставил сердце биться чаще обычного: накапав корвалола, Ольга Павловна быстренько опрокинула мутное пойло, набрала номер покойного мужа да быстро-быстро зашептала в трубку: «Сашенька, как настоящие! — в другом измерении что-то щёлкнуло, и она, поймав волну, продолжила: — Да, по всему небу, представь-ка… куча! Армия целая! Сотни — а может, тысячи! — тарелок летающих! И эти ещё… глазастые… Передвигались по городу, будто всегда тут жили… И небо в конце украли… Вместо него механизмы свои с прожекторами поставили, — а от них ни-ку-да, ни за что-о! И Кристи за стар…» — не договорив, Ольга Павловна нажала на красную кнопку — в её измерении что-то щёлкнуло, — и снова заплакала. Ну да, она жалела себя: ни «статус», ни «связи», ни то, что принято называть здесь словечком «хобби» (Ольга Павловна играла в шахматы и не прочь была пострелять в тире) не могли вытянуть её из вялотекущего депресьона. Как только Кристи появлялась в квартирке, в их прелестной квартирке на Гастелло не одна, пакостнейшее это чувство, смешанное со стыдом, переполняло настолько, что иной раз дело доходило до форменного удушья: обида, горловая чакра — как по нотам… Бороться ж с собой — точнее, с мыслями, которые «она» приписывала, как и любой тутошний винтик социума, «себе», — Ольга Павловна не хотела, и только вздыхала: «Никогошеньки рядом! Ни-ко-го-о!.. Всю жизнь — сама всё, всю жи-изнь!» — «Как в шестнадцать работать пошла, — замечает поймавший волну покойный муж, — так до сих пор и пашет» — «Перерыв на декрет — но это ли отдых? — вторит зацепившаяся за его мыслеформу умершая крёстная. — Тошнотики да пелёнки…» Подключившись к их голосам, — вернее сказать, часто́там, — Ольга Павловна сама не заметила, как, обернувшись собакой, завыла-таки на Луну. Прибежавшая же на шум Кристи — «Почти голышом ведь… как быстро у них!» — присела на корточки: «Мамочка, это — навсегда!» — и, по-детски расплакавшись, погладила её против шерсти.

Хотелось вот так: «Шли годы. Кристи с Женечкой жили душа в душу, Ольга Павловна же души не чаяла в детях» — да только годы, на самом-то деле, никуда не шли, а пошленько топтались на месте, и хотя Кристи с Женечкой и впрямь жили душа в душу, детей по понятным причинам не предвиделось. Ольга Павловна же, как и большинство сук её возраста, мечтала всуе о ще́нах, и всё чаще грустила — её-то песенка свыта! Породистое отражение, глядящее из зеркала, тактично о том умалчивало — умалчивало до тех самых пор, пока зацепившаяся за поводок фраза Женечки «Я сделаю всё, только скажите…» не повисла в воздухе. «А как же Кристи?» — тявкнула Ольга Павловна и выбежала из комнаты. Женечкины знаки внимания, обращённые меж тем к её скромной персоне, перешли все дозволенные границы: когда Кристи не было дома, Ольга Павловна старалась и вовсе не высовываться из конуры. Однажды в сумерках, правда, выскользнула, как ей казалось, т и х о н ь к о, но не тут-то было — Женечкин силуэт, замаячивший в конце длинного коридора, наложился — игра теней — на силуэт Ольги Павловны, и было это так, с позволения сказать, волнительно, что наша сука даже не нашлась, что и пролаять. То ли дело Женечка, чей лексикон поразил бы в тот момент чьё угодно воображение! То ли…

Никогда в жизни не говорили Ольге Павловне таких слов. Никогда не чесали так нежно за ухом. Никогда не была она «чудом природы» и «раненой ланью». Не помнила себя более счастливой и опустошённой одновременно, и потому, словно её лишили на миг чувств, даже не ощутила Женечкиных объятий, совпавших аккурат с появлением Кристи: «Что же, у вас всё схвачено?»

«Дрррянь!» — зарычала Ольга Павловна. Пощёчина получилась звонкой, но что с того? «Прости, ну прости, а… — запела вдруг Кристи, подставляя левую. — Я просто хотела, чтобы ты поняла… ну, то, что я обычно чувствую… Ты ведь считаешь меня ущербной, ушибленной на голову… А я просто не знала… Не знала, как объяснить ещё» — «Ольга Павловна, я и впрямь не хотела…» — захлёбывается вдруг слезами Женечка и, выскальзывая в коридор, быстро-быстро бежит по лестнице. Их с Кристи разделяет пролёт, один лишь пролёт — и целая ма-ма.

Она смотрится в зеркало.

Хохочет.

Ей и в самом деле жутко, жутко смешно.

упражнения ганона

[КОШМART-ЧЕРНОВИК IN VIVO]

Темнота — и вспышка слепящая (локоть? плечо? колено?..)

Капелька пота, стекающая по спине, застывает на ящерке: главное — успеть запеленговать, он думает, она ведь на Лину, на Лину его похожа, а ещё — ну да, на ту, из Киндберга [90]: detka — нет, не читала: есть ли разница, впрочем, уф, да есть ли, на самом деле? Какой же ты вкусный, pa-pa, выдыхает она и, проводя тыльной частью ладони по рту, поднимается с колен, омерзительно вкусный!..

Рыжие волосы, тонкие щиколотки… дрянь, что мне делать теперь? Убей, Лина подсказывает, убей, чтоб не мучалась: вот так (показывает) или та-ак (чертовка…), ах-ха́-а!..

Он, пожалуй, обрадуется, если кто-то пустит ему пулю-другую в лоб, но увы: «кто-то» явно не догоняет, и потому он наклоняется, и потому кусает тёплые её пальчики: «ветреные», «смешные»… Ну ладно «ветреные», бормочет она сквозь сон, но почему «смешные», смешные-то — почему-у?.. Тридцать шесть с половиной — она уточняет, она поглаживает ступни: если, конечно, размер имеет значение… если, конечно, думать, будто что-то его имеет!

Он знает: нельзя цепляться, знает хорошо (слишком?) — стоит позволить себе чуть больше, как сразу всё потеряешь: подкладывать человечка под свой сценарий… никому-ничего-не-должна, сбивает с мыслеформы рефренчик: не расслышать хотел, безумный! — не вышло, и всё равно: к волосам, щиколоткам, ключицам — да ко всему, о чём, коль исчезнет, забыть бы надо, — прилип.

Ну, ну давай же, papochka! Она смеётся, она обнажает зубы — обнажает, будто его Лина (да она и есть, она и пить ego Lina), я вернусь, когда облетят листья: она кивает на деревья, он касается её губ — детских? один верхний обман, один нижний — ладошкой: левой — и правой, левой — и правой, левой — и пра… я, обрывает она строку, вернусь, не́т-нет, ну правда, ты стал мне так до… так дорог, да-а! и не думай-ка тут подсовывать!..

Она подбрасывает купюры: водяные знаки слетают с резаной цветной бумаги и, покружив, обращаются в бабочек. Он не знает, что делать с ними, и кричит: какая «плата»! я же отдать хотел! я просто! просто!..

Живёшь «своей жизнью» лет триста — и вдруг: марево.

Раскол. Вспышка.

Мир, detka, такой большой, а ты — маленькая и хрупкая… сто́п-кадр, безумка, сто́п-кадр! в деньгах ли только дело? надо ли те… Она касается его рта обманкой: сначала левой, потом правой, сначала левой, потом правой, и вдруг взрывается: да ты не понимаешь! (опять отсекает строку, опять становится тенью на потолке). Ничего, ничего-то не понимаешь! Я должна, да, на всё себе, блин, должна-а!.. не пялься вот та́к вот, ладно? не вздумай пялиться даже… я сказала тебе, ска-за-ла!..

У неё русалочьи — кали-юги русальной — зрачки: доплывёшь до других берегов ли? Он не будет, впрочем, не будет спасаться, да и что есть спасение (в его случае), как не возврат должков? Ну и ещё: вправе ли он в е р н у т ь?