Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 43

…всё ли? От Рождества до самого Сочельника снилась мне саламандра — каждую ночь приходила она, заглядывала в глаза, будто пытаясь поведать о чём-то важном. Каждое утро находил я на подушке волос цвета огня. Каждый день собирал по кусочкам рассыпанную мозаику снежного своего безумия и всё больше привязывался к Полине. А она ничего не хотела — не хотела или уже не могла: казалось, её страсть к работе приобретает патологические формы. Я сам нередко задерживался в офисе, однако о водоразделе между своим и заказным «творчеством» не забывал никогда. Полина же ничего не разделяла: в том-то, наверное, и было её счастье, и, скорее всего, только поэтому она добилась того, чего добилась. Мне нравились её модели — как-то Полина позвала меня на один из показов. Потом, после всего, уже в машине, я впервые поцеловал её: она не отстранилась, но не более того. Вторая попытка — через день, в ресторанчике, — окончилась полным провалом. Третья же, у неё дома (Полине приспичило переодеться), завершилась диваном в стиле ар-деко и перевёрнутой серебряной пепельницей. Так я забыл всё и вся, так опять стал мальчишкой. Нет, мне не нужно было её тело — точнее, нужно было не только тело. Наверное, я мечтал о невозможной, недостижимой в трёхмерке, гармонии. Слиянии души и плоти, разума и чувства… но чудес не бывает, даже на Рождество: не бы-ва-ет. Перед её ровным «нет» я был тогда беззащитен, совершенно беззащитен.

«Дружба с элементами секса», переросшая в моём случае, как принято говорить, во что-то большее, в основном обжигала и ранила, нежели радовала — в иные дни приходилось взвешивать чуть ли не каждое слово: властная и довольно жёсткая, она не терпела возражений, а к чужому мнению мало прислушивалась. Особенно к мужскому: иногда казалось, будто Полина считает нашего брата чем-то вроде «осетрины второй свежести». Всё это полировалось тем, что периодически она д а в и л а — конечно, невольно, однако виртуальную каменную плиту, прижимающую тебя к асфальту, я чувствовал не раз и не два. Приходилось осекать — тогда в глазах Полины (забуду когда-нибудь, интересно?) появлялись холодные синие искры: бешено, яростно, неприлично, возмутительно красивые. Я любил её (точнее, использовал это слово для обозначения проявлений тех «нестандартных» чувств, которые она будоражила во мне) — сам не заметил, как это случилось, — и потому многое прощал. Многое, но не всё. Например, тон. Кажется, она не слышала о таком понятии, как этика отношений — скорее всего, ей было просто некогда над этим задуматься… или не приходило в голову: гонка, безостановочная гонка (чтобы доказать, «стать кем-то»), с ранних лет подпитываемая желанием самоутверждения в материнских глазах, сделала её железной. Обрезавшись о нелюбовь в детстве, она привыкла нападать первой — нападать даже в отсутствие какой-либо угрозы: так готовится к прыжку тигрица — и лишь прыгнув понимает, что её когти впиваются в пустоту… Однако мать давно погибла, а отдышаться, оглядеться, задуматься и, в конце концов, просто провести отпуск с детьми времени всё не было. Мне казалось, будто Полина и не рожала — настолько не годилась она на роль мамочки в обывательском понимании (я — обыватель?..) Что же касается экс-мужа, то она скупо обмолвилась о нём лишь однажды: разорившийся в одну из великих чисток банкир, запятая, лысеющий брюнет, точка.

Её мобильники разрывались, ежедневник пестрел угрожающими «срочно» и «съёмка в десять», а автоответчик жизнеутверждающе напоминал о том, что без Полининых моделей этот мир, конечно же, не протянет и дня: когда она спала, если не спала со мной? Интимные экзерсисы — будь то экспромты, которые её привлекали именно эффектом неожиданности или запланированные поездки за город (она боготворила лес — да, пожалуй, только его и боготворила), — не слишком-то воодушевляли: секс был для Полины чем-то вроде витаминной инъекции, которую прописали, потому что так надо. Роскошная, восхитительная, совершенная — действительно роскошная, совершенная, восхитительная, а ещё — дикая, необъезженная, благоухающая с о б о й: ледяная? огненная? фригидная? хм! «Жар сердца моего, в котором маюсь, // Ей нипочём, хоть мне он сущий ад…» — «Ультрамегагиперсупержесть» — спам, тема письма: отбой.

Полине нравилось это бурление — да, она упивалась властью, своей экзотичной красотой и талантом. Да, чисто теоретически она хотела того, что люди (быть может, по ошибке, как всегда, искажая смысл слова) называют любовью… но встретила вот меня и, увы, не влюбилась. Я представлял интерес в основном как друг, реже — как сексуальный объект, amen. Это не было унизительным лишь потому, что она никогда не причиняла боли специально, ни на миг, как она призналась однажды, не забывая о своей: «Знаешь, эта девочка двинула кони. И мама её. К р ы с и к — мама ведь называла меня Крысик — был лучше, чище… Да что там! — впервые она показывала свои старые фотографии. — Ты прости, прости… Я действительно не умею… любить не умею… ну не дано… такая разновидность уродства… если это, конечно, следует считать уродством…» — синие брызги, саламандра в огненном фейерверке, взрыв, опустошение, отчаянная тишина. Кажется, в тот миг я понял, что значит любить без подмены понятий: никогда ничего не требуйте и не ждите от той, которую.

Рождество я снова собирался встретить один — только вот кагором предусмотрительно затарился накануне: выходить на Остоженку, памятуя прошлогоднюю историю с саламандрой, не хотелось. Ближе к полуночи раздался звонок: стоит ли говорить, что мне не нужна была ничья компания? На пороге стояла Эля, теребящая в руках какой-то свёрток. Она выглядела гораздо лучше, чем тогда — в глазах появился странный свет, они будто лучились изнутри: что-то новенькое!.. «На, — сказала она просто, протягивая игрушку. — Я теперь кукол делаю, а ты не знаешь, ничего не знаешь…» — и легонько коснулась моего плеча. Огненная саламандра с синими пуговицами вместо глаз? Дежавю? Я обнял Элю — как сестру, совсем как сестру.

Индус, который ведёт занятия, быстренько меня сканирует. По-русски он говорит лучше иных «однокоренных москвичей» — чёткая, хорошо поставленная речь несколько не вяжется с его экзотичной наружностью, но это не меняет дела. Итак, Садовая-Самотечная. Понедельник, среда, пятница — вторник, четверг, суббота: не пропускать, козлёночком станешь! Небольшой зал, в котором свободно размещаются человек десять. Коврики — ну да, коврики: я тоже купил. Поза кобры — всё, что я помню из так называемого начального курса. За окном снег. Индус показывает асаны и учит правильно дышать — выдает тот самый комплект движений и знаний, необходимых для выживания городского сумасшедшего, около пятидесяти часов в неделю проводящего в офисе.

ИЗ ЦИКЛА

«А-ЭРОТИЧЕСКИЕ КОШМART’Ы»

на глиссандо

[СМЕШНО]

Ольга Павловна, так уж вышло, была из тех дам, при упоминании о которых следует представить всенепременно горящую избу — или, на худой конец, пожарную лестницу. В первом случае мы визуализируем Ольгу Павловну, входящую в объятое огнём пространство и, что твоя саламандра, выходящую из оного; во втором — Ольгу Павловну в эмчээсовской форме, прижимающую к груди спасённого от верной смерти киндерёныша, а также прослезившегося — весь в саже — пожарного, гаркающего в сердцах: «От баба!» И всё же «железной леди» Ольга Павловна, директор по маркетинговым коммуникациям небезызвестной торговой сети, себя не ощущала — особенно в те невероятно унизительные для неё моменты, когда Кристи — светлые джинсы, индийская сумка через плечо, ускользающий ёжикотуманный затылок — приводила в дом очередную «вторую половину» и, глядя в глаза, искренне уверяла: «Мамочка, это — навсегда!» Ольга Павловна, сцепив зубы, верила (с кем бы дитя ни тешилось, лишь бы из универа не вылетело), — верила до тех самых пор, покуда одно из ветреных «навсегда», приехавших покорять столицу, не обчистило её сумку и не было поймано с поличным. «В стойло!» — только и сказала тогда Ольга Павловна, и, хлопнув дверью, отвернулась от своего отражения — злые слёзы душили, впрочем, вовсе не из-за банкнот — пусть и хрустящих, пусть и пятитысячных: нет-нет.