Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 45
Мне было всё равно, что с тобой, всё равно: я был в бешенстве, я и правда не знал, как дальше… ненавидел весь свет — себя, тебя, да любого… не посылал тебе денег, специально не посылал, но теперь… теперь ты ни в чём не будешь нуждаться, теперь… Т-с-с, смеётся она, можно выгуливать собак и сидеть с киндерёнышами, танцевать стрип и петь на улицах, собирать землянику в Финляндии и апельсины — в Греции, спасать китов — что там ещё бывает? — можно даже чистить Мексиканский залив, А-У-М-м-м: нефть в мангровых зарослях, в мангровых зарослях и на пляжах… Около сотни в месяц: why not?
Темнота — и слепящая вспышка.
Локоть. Плечо. Колено.
Капелька пота, стекающая по спине, застывает на тату ящерки: главное — успеть запеленговать ту, он думает, и слизывает.
Я в детстве играла в гробики, она говорит. В гробики? Он переспрашивает. Ну да, у нас там старый склеп был, вот я — индейской девушкой… Хо звали… Хо — из китайского, ха, «китайская», папочка, только лю-лю бывает, не говори «папочка», прости, вырвалось, почему ты исчез тогда…
…они ведь били, били тебя? да, били, она говорит отстранённо, дымит травой, били, сначала так, а потом вот та-ак (показывает): а когда долго бьёшь по одному месту, оно теряет чувствительность (умолкает на миг) — это сказала Лилла, Лилла меня любила, Лиллу изъели черви.
Он думает, будто она плачет, но нет: просто так изогнулась. И вот тогда: ты — как — хочешь? Я — как ты. А ты? Ну что ты спрашиваешь, почему ты всё время спрашиваешь? Лина — я не Лина — я люблю тебя, Лина — я не Лина, не Лина-а-а, кричит она и выпархивает из постели — удерживать бесполезно: бежит известно куда, ну хорошо, хорошо, пусть примет душ, душ освежает, охлаждает, душ приводит в порядок мыс… Лина? Звук разбивающейся о живот ванны воды. Ли-на? Ли-на?
Полотенце падает на пол: боюсь теней, папочка, боюсь пуще резины. Резины? Он переспрашивает. Ну да, резины, у него резиновая дубинка была: больно, на самом деле, а потом — не… потом только круги перед глазами… плывёт всё, плывё-ёт, и хорошо, хорошо в чём-то… не важно, что кровь, что страшно — не важно всё… и даже второй, и третий: встать не могла неделю, лечилась от дряни, а всё равно, папочка, равно-о…
Локоть. Плечо. Колено.
Он бьёт наотмашь: она не закрывает лицо, не кричит. Это из-за неё умерла Лина, это из-за Лины у них всё наперекосяк, это из-за Лины он чуть не убил себя, из-за Лины от неё отказал… из-за тебя, это он закрывает лицо руками, это он кричит, из-за тебя у ш л а Лина! А мы ведь были счастливы, да, счастливы! Понимаешь?.. Amo, Amas, Amat [91]! Она кивает и, широко разводя ноги, пришёптывает: у деда-то конопля в саду росла — масло делал… Как-то мне говорит: жмых, Стешенька, выкини — ну, я за ворота, а там: чего, говорят, несёшь? Жмых, говорю, несу, дед масло делал, выкинуть попросил… Жмых, переспрашивают? Жмых, говорю, ага… А ну, дай-ка его сюда — сами в компост снесём… Вечером полдеревни в отключке… почему жмых, Стеша? Он трясёт её за плечи, почему жмы-ых?
Она смеётся.
Лилла хочет выбрать укромное место. Лилла смотрит на неё так, будто видит впервые: Сте-ша, тянет она, Стешенька, как хорошо-то!.. Стеша достает штопор и, свернув бутылочке шейку, плотоядно облизывается: почему, нет, Лилла? Ты боишься, что я не приду к тебе, что отправляюсь чистить Мексиканский залив прямо сейчас? Что обману — тебя ведь часто обманывали, Лилла? Лилла не отвечает — Лилла улыбается: Лилла хочет сказать, что она прекрасна, что у неё «восхитительные глаза», «необыкновенная кожа» и «потрясающая грудь» — да-да, вот так просто, так примитивно: «восхитительные» (ведь восхищают), «необыкновенная» (ведь такой не бывает), «потрясающая» (да от неё и впрямь трясёт). Вместо этого Лилла пьёт вино — глоточками маленькими и не, вместо этого Лилла улыбается каждой клеткой своего существа: Лилла знает, сегодня она останется, останется до утра, эта чертовка, стиляжка, дрянь — хрупкое чудо на карте трагичного её мира, маленькое растение, трепетная душа. Она, Лилла, знает, что будет тянуть, словно нектар, душистый её сок, и как тело её, сверкнув, подобно молнии, разрядится слезами и шёпотами.
Но всё происходит совсем не так: прикосновения комкаются, штопор летит в стену, платье трещит по швам, руки и языки немеют. Лилла, Лилла, сбивается с ритма Стеша, прости, — и засыпает: она давно ведь уже не спит, с тех самых пор, как устроилась на чёртову эту работку, тоска-тоска, а через час:
Локоть.
Плечо.
Колено.
Капелька пота, стекающая по спине, замирает на ящерке: главное — успеть запеленговать, Лилла думает, — и пеленгует: рыжие волосы, тонкие щиколотки… да что с ней делать теперь, а?
Она знает: нельзя цепляться, ну да, хорошо знает — стоит позволить себе чуть больше, как сразу — пишипропало: никому-ничего-не-должна, это рефрен такой, она б хотела не слышать, — и всё же цепляется: да, и к волосам, и к щиколоткам.
Сколько зим без тебя, а? Нет, ты скажи, скажи-и, что за магнит? Мёдом, что ли, намазана? Отклеиться невозможно — приклеиться и подавно… ведьма? Лилла, Лилла, качает головой Стеша и слизывает капельку крови с её языка.
Как ты танцевала? Как-как, Стеша смеётся. Да нравилось мне, нравилось заводить-то! Сидит такой — тушка — в кабинке, пиво сосёт, — а я раздеваюсь: трогать не дозволяется, охрана за стенкой… и так его обойду, и эдак… красный, как рак, станет, ну и дава-ай… Все одинаковые… а надоело — и бросила… Лилла, что-то не так, Лилла?
Жизнь сжимается — хруст, крик! — до маленькой точки на анатомической карте мирка: любое слово Лиллы, любое движение бессмысленно: главное не цепляться, стучит в висках, не привязываться, не то…
А утром: спать смерть хочу, убери руку… — и Лилла закрывается, и Лилла готовит кофе: Лилла знает — если вовремя приготовить кофе, никто не заметит, что она, сжав по-детски кулачки, беззвучно плачет над Мексиканском заливом: говорят, будто тот и впрямь существует.
«Стеша, не желаете отобедать?»
Он будто б из девятнадцатого, проездом.
Целует руку. Подаёт зонт и балетки.
Не друг, не не́друг — Случай.
Да, отчего ж нет!
«Ваше величество…»
Обедают.
И девятнадцатый говорит, говорит.
И она слушает, слушает. Слушает, чуть приоткрыв рот. Точёный рот.
Рот, достойный кисти Веласкеса. Санти.
Гогена.
Рот, принявший в себя сотню чужих.
Рот, который он, Случай, просит позволения нарисовать.
И получает.
Получает позволение.
«Да она лист, лист просто! Кружится — не поймать, да и не нужно, не нужно лови-ить! Летит себе, кувыркается, приземляется на секунду — и снова кружится… не лист, не-ет: лиса! Да она ведь и есть, она пить — лиса! Шкурка…» — «Да она просто мороженое, мороженое из ЦУМа того… мне шесть, мамочка в новом платье… и эти потолки, потолки высоченные… если поднять голову и посмотреть сквозь стекло на небо, оно покажется более настоящим, чем на са́мом — да! — деле… ну а потом — сразу — стаканчик вон тот… лучшее в мире мороженое с вываливающейся шапкойсугробом — ам! — и нет… так и Стешенька… была вот — и нет, рас-та-я-ллл-а…» — «Да она просто змей, змей воздушный! Торговка иллюзиями! Одной рукой монетки считает, другой — мечту продаёт… и ведь летит, надо ж, летит по небу вот этому, а там: и лист, и мороженое, и сказка Шехерезады последняя…»
Локоть.
Плечо.
Колено.
Капелька пота, стекающая по спине, замирает на ящерке: главное — успеть запеленговать, он думает.