Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 42

— Господи… Но это как-то… совсем уж… неэстетично… Неужто… — я долго подбирал слово, — неужто пристрелить нельзя? Чтоб не мучилась?

— Нет, за удавление шлюхи у нас вилы. А мучиться она всё одно будет: душа-то неспокойна.

— Простите, Владимир Ильич, а где это «у нас»?

— Чему вы в школе учились, товарищ арт-директор? У нас — это у нас, в «нехорошей квартире»! Садовая, 302-бис, нумер пятидесятый… Классику читать надо! — достав из-за пазухи карманное издание «Мастера и Маргариты», Ленин подмигнул мне и скрылся в лавке.

— Директор, директор, да пошёл ты в жопу, директор! — пробежавшая мимо Масяня толкнула меня в бок и засмеялась.

Тут-то и началось: Пречистенка, Гагаринский, Большой Афанасьевский, Сивцев Вражек, Арбат… Не знаю, что за сила гнала меня туда с такой страшной скоростью — быть может, я ехал на самой панночке, кто знает! Понимая, что рождественская бутылочка, за которой понесло Остапа, обходится слишком дорого, я костерил себя на чём свет стоит: «И не сиделось же дураку дома! Нет бы выпить улун и на бок, так нет же — подавай ему кагор! Пей теперь вот горилку в шинке — потому как ни Пречистенки, ни Гагаринского, ни Большого Афанасьевского с Сивцевым Вражком и Арбатом не существует, а если на карте они ещё значатся, то отсюда всё равно до них не добраться!» Правда, откуда — отсюда, я точно не знал.

Часы показывали без четверти двенадцать, а вилами на воде проткнуть должны были дамочку аккурат в полночь. Не сказать, чтоб альтруизм сидел у меня в крови. Однако тут что-то меня понесло. Возможно, это было бессознательной попыткой защитить чужое право выбора (ну да, ну да, свободу воли): ведь если дамочка удавила шлюху, а шлюхой этой была, как сказал гнида-Ленин, жизнь (она же жизнька, она же жизнёнка), которую ей хотелось сменить, находясь в прежнем теле… что в этом, сущности, криминального? Абсолютно нормальное желание! Вполне человеческое… Я огляделся: тени т о й Остоженки, её неявные мерцающие отражения просвечивали сквозь новый для меня пейзаж. Ориентируясь, скорее, по нюху, я побежал к лавке, за которой каменные бабы уже топили лёд.

Дробь, казалось, врезалась не только в уши, но и в мозг, и в самое сердце — Ленин, жонглирующий барабанными палочками, улыбался, а дети каменных баб тянули к нему свои грязные потные ладошки: «Иль-ич! Иль-ич!» — скандировали они, по очереди прикладываясь к его руке. Он же, поглаживая бородёнку, благодушно кивал, поглядывая то на них, то на танцующую толстуху Сарагину — восемь с половиной часов назад завлит Жирного Журнала вырезал её из золотого фонда Феллини.

Вскоре привели дамочку: я невольно содрогнулся. Да, это была Она, Она, рыжеволосая бестия из моего сегодняшнего сна — бывает же такое… Я готов был биться об заклад, что знаю если не всё, то очень многое о её жизни: и про мать, и про мытьё полов в цирюльне, и про детей с нянькой Оллей, и даже про шлюху… В одной рубашке, босая, она буквально расплющивала меня глазами — видит бог, я не встречал таких ни «до», ни «после»: впрочем, о том лучше молчать. Мы и молчали, «считывая» зрачки друг друга до тех самых пор, пока Ленин не каркнул:

— Проткнуть! Проткнуть её вилами на воде! — тогда каменные бабы и потащили Её к купальне.

Представив, что сейчас Её не станет, что синие глаза Её навсегда (страшное, действительно страшное слово) закроются, причём закроются в муках, я заорал что есть силы:

— Стойте! Стойте! — на меня посмотрели, как на сумасшедшего — впрочем, может, так оно уже и было, не знаю. — Вы этого не сделаете!

— Почему, позвольте полюбопытствовать? — неприятно прищурился Ленин.

— Да потому что она — живая, а вы — мёртвые! — отгадал я загадку сфинкса не без помощи Алисы Лидделл, помахавшей прямо у меня перед носом колодой карт: в тот же миг купальня взлетела в воздух, а мы оказались на Кропоткинской, у Храма Христа Спасителя.

…часы показывали без пяти двенадцать. Рыжеволосая смеялась и отказывалась назвать имя. Я ничего не понимал — а возможно, не хотел понимать: слишком необычна, слишком неправдоподобна оказывалась эта женщина — психоделический сон, дымка, оранжевая мечта. «Не вздумай втюхаться, кретин! Она же — ведьма, колдунья… или её вообще нет…» — проснувшись, я обнаружил на подушке длинный волос цвета огня и схватился за голову.

Вещдок прожигал пальцы: что это? Откуда? Значит, это был не сон? Волшебство на Рождество? Откуда я Её знаю? Живая ли Она? Женщина или… Саламандра? Увижу ли я Её ещё раз? Что я знаю о Ней? Что помню? Как Она выглядит? «Нет-нет, это не “любовь с первого”, — включился скучный мозг, — а тот самый интерес, который и провоцирует зарождение подобного чувства: любопытство, желание, неизвестность, а также…» — я быстро онемечил его и начал восстанавливать детали. Я, конечно же, понимал, что с подобными подробностями (Ленин, просроченные детки, кузнец Вакула и К) мне, пожалуй, легко предложат койку в больничке, где лечат от души. Что ж! И будут, возможно, правы… Сделав глоток виски, я решил пройтись, хотя мне было не по себе. Опасения, впрочем, оказались напрасными: снежинки Остоженки, укутывающие балеринными своими телами дома и деревья, успокаивали монотонной ритмичностью медитативного кружения — они то вальсировали, то переходили на менуэт, то снова вальсировали… Всматриваясь в затейливые фигуры, складывающиеся из комбинаций их перемещений, я вдруг заметил среди всего этого переливающегося великолепия крошечную ярко-оранжевую ящерку и остановился. О, она была настолько явной, что вопрос о галлюцинации отпал сам собой — нет-нет, она, конечно, живая; возможно, даже живее меня самого… да что там, живее Ленина! Я попытался дотронуться до неё, однако ящерка тут же свернулась в кольцо и, заискрившись бенгальским огнём, вмиг сгорела. Я протёр глаза и потянулся за сигаретой. Да, странности преследовали меня с того самого вещего сна, а уж что творилось прошлой ночью, одному Богу известно! Чтобы отвлечься, я заглянул в книжный: ноги сами понесли к полке с Плинием. Я открыл томик, как обычно, наугад и, ткнув пальцем в первую попавшуюся строку, прочёл: «Саламандра столь холодна, что ежели хоть прикоснётся к пламени, оно тотчас погаснет, словно бы в него положили кусок льда» [89].

Я старался не вспоминать ту ночь — что толку мучиться? Даже если я восстановлю в памяти всё до мельчайших подробностей, легче от этого едва ли станет. К тому же я не был до конца уверен в том, что всё это мне не привиделось, и лишь вещдок — волос цвета огня, — указывал на обратное… не мог же он возникнуть из воздуха? Однако нервировал не только он. Со мной действительно творилось что-то странное: я постоянно чувствовал на себе дыхание этой женщины — скорее прохладное, нежели тёплое, по цвету (да, по цвету) ближе к голубовато-синему, с рыжеватозолотистым отливом в центре… Мало того — казалось, будто теперь я всё время держу в руках некий дымящийся лёд с запаянным внутри пламенем: возможно, именно из этого материала — льда и огня — и делают женщин-саламандр, кто знает!

Надо ли знать? Бывает, человек буквально сваливается тебе на голову; ты же, разоружённый, не подготовленный к такому повороту событий, слишком поздно надеваешь настоящий защитный шлем… Бумажные латы горят стремительно, сабля из крашеного картона превращается в пепел, деревянная лошадка — в труху, а сам ты… «Полина», — представилась она, по-мужски пожав руку: мы были в клубе — мой друг заказал этаж по случаю тридцатипятилетия и миниюбилея своей фирмы — пришлось идти.

Её лицо (резко очерченные скулы, еле заметная горбинка на носу, крошечная родинка на левой щеке), наполовину скрытое под гривой ярко-рыжих волос, показалось знакомым. Надо было, конечно, бежать — я ведь знал, знал, тысячу раз знал, что не имею права ещё на одну ошибку. Смертельный трюк с тем самым словом не входил в мои планы — я хотел покоя и только покоя. Возможно, я банально устал от жизни, а уж рождественская история и вовсе выбила из колеи. Однако сбежать не удалось — дама попросила зажигалку, мы разговорились. Полина явно скучала; на мой вопрос, чем она занимается, усмехнулась: «Швея» — я приподнял бровь и выпустил дым ей в лицо. «Швея» расхохоталась, легонько щёлкнув меня по носу. Экзотичный маникюр, экстравагантное платье в русском стиле, холщовая сумка и лапти — да, лапти (говорят, модно): её упаковка действительно сильно отличалась от упаковок собравшихся здесь барышень. «Это *****, известный модельер, ты разве не узнал? Её часто показывают по каналу ***» — однако я не смотрел зомбоящик и, собственно, не был обязан знать в лицо известных модельеров. Я покупал обычные вещи в Zar’e — в сущности, мне было почти всё равно, что носить. Мы танцевали, пили, снова танцевали, потом обменялись визитками, и она укатила в дёготь ночи на белом пежо: вот, собственно, всё.