Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 40

Но просто пройтись чаще всего не получалось. Включался тот самый внутренний монолог, который отравляет существование любого двуногого бесконтрольным пережёвыванием чего бы то ни было — воспоминаний, планов, событий как важных, так и ничтожных. Преимущественно, увы, ничтожных. Иногда мне удавалось его онемечить, но ненадолго: обычно же перед глазами частоколом вставали испорченные уикенды и отпуска, заслоняя даже иллюзорную картинку так называемой объективной реальности, — безнадёжно испорченные, заразные к а н и к ул ы. Вообще, сама мысль о том, что с женщиной можно о т д ы х а т ь, порядком забавляла. Почти все наши с Элей поездки, за исключением, быть может, двух-трёх, ранних, были тем самым распоротым равновесием, когда вроде бы ещё не падаешь, но уже и не стоишь — то есть, как говорил когда-то наш ротный, «ты уже не ещё, но ещё не уже»: в промежутке, в каком-то чуждом межклетнике. Самое страшное, когда не знаешь, сколько это продлится. Конечно, можно пересчитать дни до отлёта, однако цифры не изменят неизбежности падения, оглушения, инерции возвращения — ночного кошмара, испарины, полной окурков пепельницы.

Закатив в Паттайе (как когда-то в Шарме, Суссе, etc.) очередной концерт, она просыпалась и, как ни в чём не бывало, спокойно — деловито даже — шла на пляж, будто на работу. Все мои запреты на алкоголь и её обещания («Завтра ни капли, увидишь!») летели к чёрту — даже если Эля не пила при мне, она легко умудрялась надраться в одиночестве или в компании каких-нибудь русиш (впрочем, не обязательно — годились и дойч, и инглиш) туристо. Иногда я думал, сколько ещё выдержит её печень и что делать, если в той обнаружатся д ы р ы? Эля отмахивалась, Эля предлагала выпить и заняться сексом, однако чаще всего до секса не доходило — ополовинив очередную бутылку, она засыпала. В один из таких вечеров я и попробовал тайский. Девушку звали Сейпин, ей было, кажется, девятнадцать — я приходил в салон почти ежедневно, до тех самых пор, пока Эля не выболтала мне кое-что о чудесных пальчиках массажистки: что ж, укол ревности — это просто укол ревности… Потом были Мальта, Майорка — и не только. Эля нуждалась лишь в воде и солнце — она не хотела в Европу, которую я так любил, «с её каменными улицами и лицами», нет-нет: отель, пальмы, all inclusive… Я соглашался: я думал, будто море излечит её, однако лечили не её — меня! — самые обыкновенные грабли. Наступая на них в очередной раз, я в конце концов понял, что если долго бить по одному месту, оно теряет чувствительность — однако понял и кое-что ещё: чувствительность теряется в любом случае. И если когда-то я испытывал, скажем, нестерпимый стыд за Элю, с трудом держащуюся на ногах (а дело было в Большой Ялте, куда мы поехали, чтобы сэкономить) — местные продавщицы, вышедшие покурить, скаля коронки, смеялись и показывали на неё пальцем, — то теперь, видит б-г, я просто бы этого не заметил.

Иногда, будучи «под мухой», Эля признавалась мне в том самом чувстве, обозначить которое словом у меня не хватит духу. Алкоголь будоражил определённые эмоции, она ностальгировала, чаще всего вспоминая наш первый Таиланд, когда всё было действительно настолько хорошо, что дух захватывало — кажется, мы оба не верили в реальность происходящего. В волшебном «здесь и сейчас», которое теперь, увы, прошлое, мы не учли лишь одного — неизбежности приближения «там и потом», как-то: замызганную любовную лодку, довольно скоро навернувшуюся — как по нотам — о быт, рутину, болезненную бессмысленность взаимных уколов, тщетные попытки объяснить вроде бы очевидные — однако совершенно невероятные для другого — вещи… Тихая семейная жизнь медленно, но верно разъедавшая даже тайные комнатки души, приобретала оттенки кошмара. «Ноги моей не будет больше на женщине!» — спошли́л я как-то в сердцах, а Эля рассмеялась: «Моей тоже!..» — уточнять я не стал — в сущности, мне совершенно всё равно, с кем она спит (если спит) по пьяни, хоть с кошкой. В тот вечер она перебралась в маленькую комнатку, предоставив в моё распоряжение «залу» (её словечко). Собственно, мы давно не хотели друг друга, ну а то, что иногда зачем-то происходило, оставляло не самое приятное послевкусие. Да, её тело ещё вызывало интерес, да, она была всё ещё хороша, да, мы, разумеется, «идеальная пара» — однако вот поцелуи уже невозможны, нет, невозможны: вот если с р а з у, вот если глаза закрыть… чёрт, чёрт, чёрт.

Периодически она устраивала погромы: «Я никого не просила меня рожать!» — дом наш походил в те моменты на заброшенный сквот, захваченный не иначе как беглыми пациентами психбольницы. Иной раз мне и правда хотелось упечь Элю в больничку, но жалость брала верх, и я опять откладывал принятие решения до другого раза, хотя житья совсем не стало. Альтернативой же алкогольным психозам стала логорея. Безостановочная, плохо структурированная речь, наведённая на мой мозг, будто курок пистолета, вышибала из колеи пусть не сразу, зато чётко и мощно. Я поражался, какая сила сосредоточена в этой хрупкой женщине, а может, просто в самой обыкновенной вампирше — кажется, тогда я уже не сомневался в их существовании… Эля со знанием дела, высокопрофессионально, качественно выжимала из меня все соки — тогда я ещё не умел защищаться, не ставил блоки, думая, будто моя человечность что-то изменит. Я ошибался, причём ошибался жестоко: человечность оказалась классической потугой жертвы оправдать палача и, как ни горько в этом признаться, кастинг на роль жертвы прошёл именно я… Эля, требуя повышенного внимания, говорила утром, говорила днём, говорила вечером, говорила ночью… да что там «говорила»! Кричала, бубнила, жестикулировала, повторяла десятки — да что там десятки! сотни! тысячи раз! — одно и то же. Одно и то же. Одно и то же. Она либо причитала и рыдала, либо кружилась по комнатам, истерично смеясь — алкогольная эйфория, впрочем, довольно быстро сходила на нет, и всё начиналось сначала: слёзы, сопли — причём сопли реальные, размазанные по щеками и давно не мытым волосам (следить за собой Эля почти перестала — смотреть на её грязный свитер и залитые вином джинсы было невыносимо; все эти чудеса «полировались», разумеется, перегаром — едва ли она чистила зубы, а если б даже и чистила, заглушить амбре условным «Колгейтом» не удалось бы). Несколько раз я не сдержался: оказывается, бить иных женщин не только не вредно, но и полезно — главное лишь вовремя остановиться и убрать острые и тяжёлые предметы. Удар отрезвил её, но ненадолго, к тому же вызвал ярость: Эля пошла на меня с креслом — так мы лишились одного из зеркал; так я привязал её к кровати и заткнул рот полотенцем, а потом долго-долго сидел на кухне и, не помню уж, то ли плакал от бессильной злобы изменить что-либо, то ли смеялся… всё когда-нибудь случается в первый раз. В том числе и «скорая», которую пришлось вызвать: мою благоверную рвало желчью. «Мадам, вам совсем, совсем нельзя пить алкоголь, вы себя убьёте, — качал головой пожилой доктор, ставя ей капельницу. — Сколько вам? Тридцать пять? Моей дочери столько же… так она, знаете, в спортзал ходит… адреналин вышибаю, говорит…» Элю на этих словах стошнило — и тошнило весь день: я исправно менял тазики, поил её чаем и какой-то отравой наподобие полифепана — жизнь была прекрасна и удивительна. Серо-зелёная, с трясущимися руками, Эля почти не смотрела на меня — она, разумеется, понимала, что виновата, однако в тот момент готова была скорей отрубить себе руку, нежели согласиться со мной: максимализм принимал формы патологии.

Итак, надо было куда-то деваться — то есть, конечно, я мог бы ночевать иногда в гостинице, но что толку? Требовалось хирургическое вмешательство, да и бессонные ночи порядком измотали — как-то я чуть не заснул за рулём. К тому же маячил этот их человечий happy new year, а у Эли была идея-фикс (идея-пре́фикс, как она говорила) отметить его «как в детстве, по-домашнему». Меня же не очень-то волновала смена последней цифры в четырехзначном числе — я хотел банального покоя и в глубине души надеялся на чудо: да, на чудо. Волшебство на Рождество. Но чудес не бывает. К тому же Эля начала потихоньку воровать — однажды я обнаружил тысячу, бережно запакованную в мешок для мусора, под помойным ведром, пятьсот — под раковиной, полторы — в ящике со щётками для обуви… Лишившись последней халтуры, она «чистила» теперь мои карманы: нельзя сказать, будто меня это очень огорчило или удивило — я предполагал: именно так и будет. Повертев в руках Элины клады, я подошёл к дивану. Возможно, я еще пытался зацепиться, нащупать некую лазейку в прошлое, в котором, кроме алкоголя, существовали когда-то «мы». Однако увидев, как выпросталась из-под пледа её нога в рваном зелёном носке, я застыла: меня передёрнуло. Смешно, но в этот самый носок и у́хнуло тогда всё, словно в унитаз — вся моя нежность, боль и отчаяние, все тщетные попытки что-то объяснить… В тот же день, дождавшись, когда Эля проспится, я сообщил ей своём решении: разумеется, я не мог выгнать человека, которому некуда идти — с родителями она давно не ладила. Снять что-то приличное в праздники казалось делом безнадёжным, но одна квартирка всё-таки подвернулась: Кропоткинская, центр мира, немалая часть моей зарплаты: выбора не было — да и в чужой «спальник» не хотелось.