Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 39

Как выяснилось, у нас с Элей фактически не было общих интересов — не было, к счастью, и общих детей: всё изначально держалось на совершенно особом тепле; именно оно склеивало любые трещины, латало пробоины, затягивало нарывы. Но и тепло не всесильно: когда я, полностью осознав разрушительную силу союза, окончательно замкнулся в себе, она начала пить. Сначала невинно, даже несколько игриво, потом — со знанием дела, тонко, по-умному, потом… «Муки ада» — не только блистательный рассказ Акутагавы. Муки ада — знаю точно — это когда ваша жена уходит в запой (уходит прямо с утра), длящийся несколько недель или месяцев, а вы ничего, н и ч е г о не можете с этим поделать, потому как стоите на треклятых принципах свободы воли и неприкосновенности частной жизни, hats off!

Пила ли она раньше? Да. И, судя по её обмолвкам, довольно лихо, в студенчестве — впрочем, не до фанатизма: просто весёлый журфак, просто квартирники, просто svoboda транслитом. Ну а потом — диплом, вереница «приветов с личным», тщетные попытки выбраться из замкнутого круга, работка в дрянной газетёнке и таком же поганом журнальчике, опустошение: кажется, глянец действительно выпил тогда из неё всё живое. Так, лет через пять, от невозможности изменить что-либо Эля кинулась в спасительные (спасительные только на первый взгляд) волны фриланса — что ж, первая слабая, но похвальная попытка освободиться хотя бы от офисного рабства. Гламурные статьи для гламурных барышень (полное, как она говорила, присутствие стиля именно в силу его отсутствия): за них сносно платили, но и только. Эле было смертельно скучно, однако сменить жанр она не решалась. Гонорары «за культуру и искусство», в которых она хоть что-то смыслила, оказывались смехотворными, социально-политические же темы её мало трогали. Я проститутка, бумажная проститутка. Даже не бумажная, нет… Электронная шлюха! — заводилась она, оторвав голову от ноутбука: в глазах читалось отвращение, смешанное с отчаянием. — Если б ты знал, если б ты только знал, как мне всё это осточертело, все их кремы от морщин… Они идиоты, просто кретины — нет, хуже, хуже… и мне некуда, совершенно некуда деться… мне банально нужны деньги… все проблемы у людей из-за денег… Вот скажи: если б тебе не надо было работать, ты был бы счастлив? Был бы?..»

Эля любила вспоминать годы учёбы, ностальгировать по «чудесным подругам» и «милым друзьям» — не без намёков на лав-стори. Она часто повторялась, путала порой события и страшно обижалась, когда я говорил: «Детка, это мы уже проходили…» Эле казалось, будто нескончаемые дубли (дубли, дубли, дубли!), вытянутые из её прошлой жизни, не напрягают чужое ухо — ок, ок, ради треклятого «сохранения отношений» я готов был выслушивать её байки и два, и даже три раза, и всё же… Пятая, седьмая вариация на тему «а однажды мы…» вызывала не просто раздражение, а ярость: Эля видела мой — сначала скучающий, затем удручённый, а потом уже откровенно злой — взгляд, ходящие желваки и, осекаясь, выпускала коготки: «Ты никогда не любил — если любят, не смотрят на часы, а ты постоянно хочешь меня дозировать… мечтаешь заткнуть… тебе не интересно то, как я жила раньше…» — «Эля, я слышал о вашей поездке на озеро как минимум раз пять!» — «Да какая разница? Ведь это говорю я, я! Ты думаешь, будто сам никогда не повторяешься? Ещё как! Но только я, в отличие от тебя, имею такт, и никогда, никогда не позволяю себе…» — «Эля, первый час, мне давно пора работать, а вместо этого я должен выслушивать…» — «Я иду за коньяком» — «За каким коньяком, Эля?» — «Я не могу так больше! Ты совсем, совсем не понимаешь меня, мне больно и плохо, я несчастна, я очень несчастна с тобой… Ты эгоист, ты просто банальный эгоист, живущий по часам… а я — другая… я не могу дозировать себя, и если отдаюсь, то отдаюсь целиком, без остатка… тебе же не нужно ничего, ничего не нужно…» — «Эля, успокойся» — «Я иду в магазин» — «Нет, Эля!» — «Не трогай меня!» — «Эля, прошу, останься… Ты не права…» — «Убери руки! Убери руки, кому сказала! Я у тебя всегда не права! Убери руки, чёрт возьми…» — «Эля, хватит пить…» — «Не твоё дело, убери руки! Да убери ты руки, блин!» — чаще всего мне не удавалось её остановить и она, порой заплаканная, шла за очередной бутылкой какого-нибудь «Старого Кёнигсберга»: в последние полгода ей достаточно было и двухсот пятидесяти, чтобы оказаться если не в стельку, то очень хорошо подшофе — я ещё не знал, что это за стадия.

Поначалу я пытался её уговорить, однако уговоры оказывались столь же бесполезными, сколь мучительными. Часами — из года в год (часами, из года в год) — просиживали мы на кухне, часами — из года в год — любимая некогда женщина вливала в мои уши отраву, часами — из года в год, из года в год — обвиняла, обвиняла, обвиняла… Испорченные выходные и отпуска казались цветочками: мощный безостановочный извод, извод ежедневный, приблизил нас к черте, переступать за которую недопустимо. Но, видит б-г, я так и не понял, что именно Эля хотела с к а з а т ь мне, до чего стремилась достучаться, в сотый раз доставая очередную коллекционную пластинку: «Ты эгоист! Тебе ничего не нужно, кроме компьютера! Мне надоело видеть твою спину — неужели для этого я выходила замуж? Тебе всё равно, где жить — совершенно всё равно! Посмотри на эти стены — неужели нельзя сделать ремонт? Хотя бы купить новые шторы? По-моему, ты согласишься спать на раскладушке, только бы не ехать в магазин! А я не могу всё делать одна, я выдохлась! Мне нужен уют, мне-е-е-е…» — что я мог ответить на её слезы, чем утешить? Я был вынужден много, очень много работать, на магазин сил не оставалось; к тому же новая должность съела и те часы, которые раньше считались личными — всё чаще я засиживался в дизайн-бюро допоздна, да и, что там говорить, домой (если это слово уместно) не торопился.

А Эля спивалась. Методично, целенаправленно, но, надо сказать, не без доли изящества. Спивалась со вкусом. Наблюдать за этим вменялось мне в обязанности — оставлять её одну было порой небезопасно: несколько раз она не ночевала дома («Я заблудилась!» — моя первая и совершенно бесполезная для неё в таком состоянии пощёчина), частенько обрывала мобильный, умоляя забрать её о т т у д а, но адреса о т т уд а не знала, и я, хватаясь за голову, сам уже готов был напиться — не знаю, что бы я сделал, случись с ней что-то… А как-то она, сев не в ту маршрутку, заехала в Химки — я обнаружил её спустя три часа, хрупкую, замёрзшую, жмущуюся к стене гипермаркета: «Что ты тут делаешь?» — «Стою…» Её руки сжимали «Старый Кёнигсберг», уголки губ болезненно подёргивались, а полустеклянные глаза чему-то улыбались — возможно, подумал я, именно такие глаза и были у андерсеновской Девочки со спичками, мечтающей о рождественской ёлке?.. Я с трудом усадил тогда Элю в машину; когда же мы подъезжали к дому, она заявила, что хочет пива (не дать денег было равносильно бессонной ночи, а я давно забыл, когда спал последний раз по-человечески). Что ж! Я ждал её у супермаркета пятнадцать, двадцать пять, тридцать минут… Потом, не выдержав, зашёл в винный отдел: Эли не было. Я заглянул в молочный, в кондитерский (уже смешно: Эля покупает ночью йогурты и печенье!) — результат тот же. Обежав весь магазин, но так и не обнаружив её, я вышел на улицу и закурил. Куда она делась? Вдруг что-то случилось? Сколько можно всё это терпеть? Что вообще делать-то?.. После детального, почти профессионального прочёсывания ближайших подворотен («её местечки» были мне более чем знакомы) я обречённо направился к дому. Лифт не работал: я медленно, очень осторожно поднимался по ступенькам, словно от каждого шага зависела Элина жизнь. Оказавшись наконец на седьмом, я замер, увидев беглянку: она спала, спала стоя, прислонившись лбом к нашей двери. Ненависть — слишком сильное чувство… о ненависти речь не шла — я презирал и одновременно жалел собственную жену, и это-то было хуже всего.

Кажется, саморазрушение, подкреплённое бессознательным желанием отомстить мне, стало целью Эли — я ведь оставался собой, а этого не прощают. Вечерами я всё чаще заставал её, свернувшуюся калачиком, на кухонном диване: с коньяком или перцовкой, реже — с вином или мартини. Но, собственно, для получения нужного результата требовалось довольно много мартини, а её сбережения таяли (я перестал оставлять дома деньги, покупал лишь еду и сигареты), да и новых гонораров по причине запоев у неё не предполагалось (Эля всё ещё каким-то чудом фрила́нсила, кропала статейки — и о здоровом образе жизни в том числе). «Жгучий перчик» же — дёшево и сердито — успешно справлялся с делом: требовалось не более двух 0.5 в сутки, этого вполне хватало для отключки. Поначалу я ещё пытался переносить Элю на кровать — потом же, после того, как она расцарапала мне лицо, пыл поубавился, и когда она уснула на коврике в прихожей, уже не подошёл. Я знал, что и завтрашнее, и послезавтрашнее, и следующее за ними утро начнутся с пива, что потом, возможно, в обед, она позвонит мне и, потягивая коньяк, снова начнёт — профессионально, со знанием дела — изводить меня, и изведёт буквально минут за пять до такой степени, что какое-то время я не смогу работать. Скорее всего, я выйду за сигаретами, хотя в столе будет целая пачка; скорее всего, решу пройтись — пятнадцать минут жизни без мыслей о женском алкоголизме. Просто пройтись. Кайф.