Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 38

«Снежная королева хохотала: ни одной фейке с крылышками не устоять против её вечной мерзлоты! А то, что мальчишка сбежал… так когда это было! К тому же сказочника давно нет, да и какая, в сущности, разница? Сердце девчонки превратилось в иней — ничего, ещё немного, каких-нибудь несколько зим, и из неё, пожалуй, выйдет ценный экземпляр!»

— Давай-ка, пошевеливайся, — приказала я шлюхе, и та, проворно выскользнув из лифта, вошла в квартиру. Я включила свет и начала разглядывать её: крупные пухлые губы, тёмные миндалевидные глаза, смуглая кожа… Она привычно — и, увы, абсолютно неэстетично — начала раздеваться, а я, достав с полки «Камасутру», прочла: «При посещении мужчин гетеры получают наслаждение и, согласно обычаю, средства существования». Интересно, получают ли «гетеры» наслаждение при посещении женщин?..

Закурив трубку, я села в кресло и стала наблюдать за её квазиподростковыми (масочка) движениями: это было, в общем, абсолютно неэротично, хотя, так скажем, и несколько непривычно для меня. Шлюха же, кажется, не догадывалась, зачем я позвала её, и ближе к полуночи, когда я расставляла зеркала и свечи, заскулила:

— Чего тебе надо? Чего хочешь? Трахнуть? Трахай! В душу только не лезь, — но мне-то как раз нужна была душа, м а т е р и а л, глина: вагина — своего рода моветон.

— Приготовься к допросу, — сказала я.

— Чего? К какому допросу? — взвизгнула шлюха.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Вычислить тебя не составило особого труда. Гадай, гадай, девица…

…она как-то скисла, скрючилась: мне даже стало жаль её на миг — но лишь на миг, я понимала: от шлюхи можно ожидать чего угодно.

— Но я не виновата! Не виновата ни в чём! И вообще…

— А кто рыла свиные в зеркальном коридоре показывал? Не ты? Как ты могла лишить человека — любви? Как допустила, что женщина, по сути, долгое время даже ребёнка не считала своим? Музыка, мужчины, мужчины, музыка — вот и всё, что ты сделала «для неё», но зачем? Ни один «возлюбленный» не смог — да и не стремился — дать ей то, чего она жаждала, без чего задыхалась… Ни один концерт, пусть и блистательный, не сделал её счастливой… Странно разве, когда потом произошло именно то, что произошло? А помнишь, как она села в машинку? Помнишь тойотку цвета кофе с молоком? Работающий двигатель, закрытые окна… Ты можешь назвать это окисью углерода, а можешь — угарным газом; можешь даже уточнить концентрацию карбоксигемоглобина в крови и отметить розовато-красную окраску трупных пятен… С шестого на седьмое.

Шлюха попятилась. «Что ты делаешь, мама? Чем кончится сказка?..»

«Раз в столетие Снежная королева устраивает представление — дёргает замёрзших кукол за серебряные нити, а тролль «снимает» их отражения в очередном кривом зеркале. Когда зеркало разбивается и осколок попадает в человека, он начинает думать лишь о себе, и ни о ком больше (точь-в-точь, как у Андерсена), а потом окончательно замерзает. Тогда-то он и становится по-настоящему королевской игрушкой: сквозь его фарфоровую кожу просвечивает сердце… видно, как бежит по венам и артериям кровь… Раз в сто лет Снежная королева дозволяет себе подобные шалости».

Резкое сдавливание привело, как водится, к переломам рожков подъязычной кости и щитовидного хряща. Она успокоилась, перестав дёргаться, ровно через четыре минуты: следы, оставшиеся на шее (в основном слева), представляли собой небольшие ссадины так называемой полулунной формы. Моя бабка наверняка знала: если их разрезать, будут видны кровоизлияния. Она отметила бы также повреждения в затылочной области, кровоподтёки и, конечно, перелом ребра — кажется, я слишком сильно прижала шлюху к полу.

«Мама! Мамочка!..» — тут и сказке абзац.

Я открыл глаза: солнце, чересчур яркое для зимы, хотело выманить меня из кровати, пытаясь пробиться сквозь жалюзи. «Меня нет дома, солнце», — с вами говорит автоответчик… Какой непонятный, однако, сон… Я зажмурился, пытаясь восстановить наиболее интересные эпизоды. Странная женщина, очень странная! И — ощущение, будто я знаю её. Будто она и я — что-то слипшееся, сросшееся: не слишком приятное ощущение, надо сказать. Бесовщина! Как будто эта женщина — я, вот оно что… А мог бы я, как она, убить шлюху? Удавить голыми руками? На Рождество? Да что там убить — хотя бы «снять»? Снять шлюху на Рождество, а потом… Какая тема! Сюжетец. К счастью, я не литератор. Эта публичка в большинстве своём, дабы не совершить ничего подобного, только и делает, что гробит персонажей. Взять того же Бунина: за каждый углом, кустом, поцелуем — смерть! А невротик Фёдор Михалыч? А граф Т.? А?.. Представляю, скольких бы они укокошили, если б таким вот образом не самовыразились! Интересно, что Она думает об этом? Думает ли Она об этом? Кто — Она?.. То, что эта женщина существует, сомнений, впрочем, не вызывало. Более того: я знал, шкурой чуял, Она — близко.

По Остоженке сновали люди в предвкушении свободных (если э т о можно, конечно, назвать свободой) дней. Напрасно, впрочем, им жаловали столько пустоты — мы не Европа: ни одного трезвого на улице. Мне, разумеется, нет до этого никакого дела. За скобками: есть ли мне до чего-то дело?.. Я недавно переехал в этот район (дом рядом с метро «Кропоткинская», предмет социальной зависти — уж и определеньице сварганили — пролов): слишком долго не решался оставить Элю, слишком долго боялся, что она натворит дел, расхлёбывать которые придётся, опять же, мне: а кому ещё? Наш брак — именно то словечко — давным-давно загнулся: семь лет — не шутки. Как пишут романисты, «их совместная жизнь стала совершенно невыносимой» — только, возможно, не каждый из них в состоянии отличить (и тем более описать) «действительно невыносимое» от «по-настоящему страшного». И дело даже не в алкоголе — если б Эля пила, по крайней мере, тихо… если б не истерила… не истерила до пены у рта… если б не била посуду, не швыряла с балкона книги (мои книги!)… если б не требовала, скажем, смотреть на пару телевизор («это сближает») — пусть не так часто, но всё же… да мало ли! Всё в прошлом. Тело — не панацея. Нам, возможно, следовало разбежаться после первой же стычки: с момента знакомства не прошло тогда и пары недель… Но чуда не произошло — она переехала ко мне. Так я, ослеплённый, — а кто не ослеплялся хоть раз? не путал интерес, привязанность и влечение с тем, что называют тем самым словом, которое теперь, спустя годы, я даже не решаюсь произнести? — забыл о главном.

Она раскрывалась постепенно — и часто не с лучшей стороны: нюанс за нюансом раздевали её, обнажая изрядно преувеличенную иллюзорность так называемой женской силы. С Элей было сложно, невероятно сложно, однако я не мог, не хотел, не готов был расстаться — как и она. Стоило ей обнять меня, стоило лишь извиниться, как я «отходил», причём достаточно быстро — по крайней мере, первые года два: тогда мы ещё мирились в постели… что не мешало ей, впрочем, наутро собирать вещи. Поначалу я останавливал. Приводил доводы. Произносил то самое слово, которого не существует больше на карте мира, унавоженного духовными испражнениями двуногих приматов. Эля действительно была дорога мне, но… в том-то всё и дело, что одиночество вдвоём — не просто избитая фраза. Одиночество вдвоём есть прежде всего страх полного, тотального одиночества, страх подтверждения собственного краха и несостоятельности, концентрированная ущербность — оно-то и заставляет людей терпеть друг друга годами. Привычка вторична и отчасти иллюзорна: вы привыкли жить с кем-то — привыкнете и без него, вопрос времени… Возможно, в д в о ё м комфортнее, возможно, вы даже неплохо ладите и кое в чём совпадаете. По всей вероятности, вы нередко смотрите одни и те же фильмы, слушаете одну и ту же музыку… но только ли общие интересы (вот он, целлофанированный хлебец глянца!) держат вас? Только ли секс, который с годами уже и не секс даже, а что-то тривиальное, вроде чистки зубов? Только ли дети, которые никогда — ни-ког-да — не оценят «жертвы предков», не дают вам расстаться?