Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 35
«eto ved’ ne son — vse, chto bilo, ne son ved’?.. zhal’, chto tebja net rjadom: zdes’ belii pesok, teplii okean, pal’mi… i ochen’ druzhelubnie mestnie, osobenno M: vse xotjat stat’ drugom bez objazatelstv, zabavno! no etо ne po moei chasti…»
Те-ло… Давным-давно голос его, и без того тихий, превратился в еле уловимую вибрацию: у Анны Ф. всегда находились другие, «более важные», дела, предполагающие если уж не всепоглощающее внимание, то, во всяком случае, оперативность (ну и словечко! не её, нет, delete), и даже в постели происходило порой невесть что, а потом уж и вовсе не происходило, ибо лучше ничего, нежели скука. Однако у Анны Ф. имелся утешительный приз — чудище по кличке Petrov: его-то и гладила она денно и нощно, переливая в клавиши — «от плеча, через локоть, в пальцы», как учили, — всю свою нерастраченность; переливала, покуда не начала расти та самая Луна да не настала, наконец, та самая суббота — тогда-то и разглядела Анна Ф. в зеркале не только своё отражение: его-то — точнее, её. Ещё точнее — её тело, — и ждала… не будем уточнять, сколь долго. После того, как раскадровка существования — вначале размытая — визуализировалась во вполне отчётливую, состоящую из разноформатных паззлов, session, Анна Ф. расхохоталась. Сплошные «семестры», тряслась она от спазматического смеха: лю-, фото-, звуко-… Неужто и сам отрезок от «сме» до «ро» (и снова здравствуйте: алфавит, ошейник, кремация) — лишь сессия? Сдать бы ту поскорей г-ну Б. да не вернуться на шарик… блаженное ЗАЧТЕНО — и ни на ногой на планетку, никогда, ни-ког-да-а, ни за что — да ведь, ежли правильно рассудить, и незачем… о, как скучна твоя игра в льдинки, глупыш Кай!
«devici tut tozhe otpadnie — no, konechno she, ne v otele… v osnovnom evropeichi, i vse xotjat poznakomitsja… a nam ne do etogo — ushe 3 dnja mi kurim! tut vse kurjat, dazhe anglichane… o, predstavljau, kak tam seichas v moskve… a tut chelii den’ solnce, vozvrawat’sa ne xochetsja… i xorosho, chto ne skoro… mowet, ja tut zaderwus’ — za spinoi more i schastlivie ludi… nadeus’, u tebja tozhe vse super… i ti ne parish’sa…»
Сначала месседжи нежные — сайт, почта… а голос вот грубым оказался, лексика — отдельная тема, а потому — бесплодные размышления по поводу и без, но мы их, конечно, опустим — где там наш парашют? где сабля и красная майка? и при чём тут Сириус, a-ta-ta?.. — и окажемся, стерев то, что называется ложной скромностью, кнопкой Delete, сначала на кухне, а потом аккурат в спальне, которую, если открыть, а потом закрыть скобку, пылесосила и проветривала Анна Ф. перед визитом гостьи, пожалуй, дольше обычного. И вот когда воздух стал до неприличия свеж, а пол — почти непристойно чист, в дверь позвонили: на пороге стояло светловолосое чудо, выглядевшее едва ли старше студенток Анны Ф., и улыбалось — с чёрта ль! Ну не рыдать же.
«milaia! tehnika bezopasnosti for me — prejde vsego) i’m po drugomu ne znau kak) da… zdes ochen horosho) … i poetomy mozhno na vremia zabit pro vse. zdes drugoe — life for me! i hate cold weather)) Ja dazhe ne znaju, kak obratno … ne hochu, ne-e-et …»
«Ну и парковка!» — «Парковка?..» — «А ты чё больше любишь — коньяк, вино?» — «Зависит от марки» — «А ты ничё так… те ваще стока лет… м-м… не дашь…» — «И сколько дашь?» — «Эт думать надо…» — «Думать не любишь?» — «Ваще неохота… щаз расслабона хочу…» — «И что расслабляет?» — «А ты правда ничо так… тебе правда стока? Бли-ин, вид ваще не поношенный: в твои года, знаешь…» — «Дурёха…» — «Да я серьёзн…» — «Ты всегда разговариваешь?» — «А?» — «Молчать в постели умеешь?» — «В постели-и?..» — «И плыть…» — «Плы-ыть?..»
«a chto u tebja za oshushenia? ti vsegda v nih razbiraewsia? ja, naprimer, chasto ne dumau o mnogom… tolko potom… i to ne vsegda. chasto prosto haven’t time to think about! bilo bi super, esli b tut so mnoi bila… tebe bi ponravilos’) celuu nejno… grubo… po-vsiakomу))) kak ti tam… kajdii den’? without me?..»
И шлюзы затопило, и голова (тоже ведь т е л о, нет?) поплыла — Анну Ф., всегда относившуюся к тому, что называется «голый секс» с пренебрежением, словно бы оглушило: губы девчонки (наконец-то та замолчала) оказались вкусны, волосы и кожа — душисты, ну а тело — стройно и, не побоимся неизбежной инфляции определений, грациозно. О нет, сплетение вовсе не было «пошлостью», «мясом» — что там ещё говорят в таких случаях? И даже когда у неё, Анны Ф., ещё несколько дней назад терзавшей рыженькую Т. вопросами интерпретации баховских опусов, вырвалось транслитное: «Ti traxaeshsja kak boginja, detka!», это не прозвучало пошло. Что Анне до слов! Что проку в них, коли все они — всю жизнь и ещё пять мину — лгут, лгут, да только и делают, что лгут ей? Например, так: «Ты чем ваще занимаешься-то?» — «Трактовками. “Лунную сонату”, например, совершенно по-разному исполнить можно… Интересует?» — «Да ладно те, харэ прикалываться! Трактовки…»
Тело, те-ло — здесь и сейчас: тёплое и манящее, зовущее и жгучее, тело алчное, ненасытное, бесстыдное: Анна Ф. плывёт по его коридорам, струится по карнизам, теряется в ложбинках и впадинках — и не суть, назовут ли гармонию плоти «прелюбодеянием» или «грехом», потому как нет, знает она, ни прелюбодеяния, ни греха: один лишь АУМ, вибрирующий в каждой её клетке, в матке её и в сердце, в ключицах, щиколотках, ушах… — Гофман? Горовиц? Гилельс? Корто? Микеланджели? Аррау? Гизекинг? Чьё туше? — давно забытые ощущения, лёгкое покалывание в кончиках пальцев, тяжесть внизу живота, девочка-девочка, где же твой перламутр? «Эта штука strap называется…» — дастиш фантастиш: нет-нет, да-да, в Москве солнечно, до семнадцати мороза.
«vchera, poka ehali s diving’a, tancevali na korable: life tut super… bez problem… veselo… kazhdii den’ prazdnic. priatnih snov tebe! how are you? Celuju, nado idti na tusu…»
Анне Ф. нужны новые слова, новые «штрих-коды». Если их нет, можно и выдумать — просто выдумать свои коды для обозначения чувств, потому как все их milaja, dorogaja и (брр) kiska — не более чем символы, принятые в той среде (она никогда не отождествляла себя «с этими») для обозначения желания и утверждения пресловутого основного инстинкта — хотелось чего-то большего, нежели translit как прямой (скажем, vot etot), так и опосредованный (когда слова, даже самые важные, не более чем сигаретный дымок: скажем, von tot). В той среде, как казалось Анне Ф., обжегшейся на коньяке и дующей теперь на ледяной чай, ни «милой», ни «дорогой» попросту не существовало, и даже в банальной «киске» не было никакой мягкости, а одна лишь — полоски воска? станки Gilette? — фальшь. Что же касается словечка sex, то с однополыми не так страшно — однополые не нарубят детей, amen.
«zverskaja peremena planov — vstretimsja v nashei rashe, kogda potepleet. chto-to po vsem frontam zaval — nu da ladno. inogda ja dumaju, chto wizn’ xronicheski skuchna. balujus’ vot ‘dudkami’: sigari, ot nix zasipaew’ luche. bednaja moja golova!»
И всё-таки kinder т а м, Анна Ф. чувствует — там, в пугающей праглубине сна… Странно: когда твой мозг «простукивают» два сердца, ты тщетно пытаешься выдать за абсурд — ужас, но в какой-то момент мысли, разбиваясь о тишину и наполненность, рассеиваются, а значит никакой отделённости не существует, а значит «одиночество» — миф, фикция, транслит… Счастье, переодетое солнечным зайцем, танцует в ладонях Анны Ф.: она проснулась, она чувствует себя обманутой — у неё по-прежнему одно, только одно сердце, а значит — ни тишины, ни наполненности, ни глубины, одна клятая отделённость, а значит — одна, «опять и снова», что, впрочем, давно не пугает, но лишь изредка печалит: понарошку, на цыпочках, едва-едва… Куда больше кровит то самое место, где все её devochki лопаются, будто мыльные пузыри; честней, она сама их — вот те рок, вот те курок — с п у с к а е т (пфу-у, пфу-у…), ну а вместо пенной жидкости в ход идёт, разумеется, сердечная стружка: при ближайшем рассмотрении та, если подойти к делу рационально, на что только ни сгодится. На мыло её!