Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 34

«i odewda vsja vlawnaja… i teplie ryki i gubi chuvstvuit, a na ulice dozhd’, i ot etogo eshe prijatnee…»

«Ля» большой октавы: тихое, предельно чёткое non legato (собранность мгновенная, с первого звука: «подъезды» недопустимы), и тут же — legato в малой, на хроматизмах, мелодия в правой изломана. «Воровское» чередование тем вызывает неподдельный восторг Анны Ф., потому она и не хочет, никак не хочет принять не столь умом, сколь сердцем, программность прелюдии и фуги. Мытарства и избиение Христа — а именно такой образ, если исходить из принятого в их среде ассоциативного ряда [87], лежит в основе a-moll’ной нетленки, чёрными бриллиантами которой (да, вот так пафосно называет Анна Ф. кружочки да палочки, живущие на нотном стане) испещрены 110-я, 111-я, 112-я, 113-я и 114-я страницы второго тома ХТК [88]. Не так давно, рассказывая третьекурсницам (ещё тот, кстати, курсик) о клавирных сочинениях Баха, Анна Ф. упомянула о том, что после пленения И. Х. в Гефсиманском его водили к старейшинам и первосвященникам, и именно это стало своеобразным поводом для перемещения тем в прелюдии — из руки в руку, из руки в руку: наслаждение звуком — но какой при этом смысл!.. «Ne hera sebe» — да кыш, кыш ты…

«ti ne boiswsja so mnoi pit’ takie napitki? potomu chto alko obostrjaet welanie, i ja i ti mozchem ne skazat’ stop, i togda… a mne uletat’…»

Яворский, говорит она студенткам, которых, заметим, в большинстве своём мало волнует интерпретация баховской символики (в консу готовятся единицы — снимем же перед ними воображаемые короны, — ну а для трёх буковок ДээМШа подобных изысков не нать), итак, Яворский рекомендовал исполнять Preludio «быстро и хлёстко», а рисунок шестнадцатых, продолжает Анна Ф., соткан из интонаций креста… На миг она застывает, ловя на себе — который уж раз — робкий взгляд рыженькой Т., принявшей Анну Ф. за, как нравится почему-то э т и м devochkam говорить, т е м у, и, поглаживая кольцо на большом пальце, отворачивается, дабы завести разговор о фуге, уменьшенных септимах, тиратообразных, символизирующих бичевание, противосложениях, символах Воскресения в басу — всего два такта, и др. и пр… Рыженькая Т. смотрит на Анну Ф., не отрываясь, и Анна Ф. подозревает, будто та нарочно не учит её предмет: нарочно, чтобы ещё чаще являться на пересдачи.

«milaja, o tebe krome menja nikto ne uznaet, ot tebja zhdu togo we. celuju nezhno! vchera bil slavnii vecher…»

Анна Ф. качает головой, захлопывает крышку рояля и, выходя из кабинета, натыкается на рыженькую Т., подпирающую дверь: «На расстоянии лучше… воспринимаешь лучше… ну, это… полифонию…» — каблуки стучат по паркету: devochka поскальзывается и падает аккурат в тот момент, когда Анна Ф. поворачивается к ней спиной.

«s udovolstvien provela bi s toboi vremya v posteli. а na schet odna… znaesh’, ja ne odna, no vse ravno odinoko, poetomu deep-sotsi, polnii ulet… alko bol’we ne p’iu, sintetiky towe… fuck kak skuchno! novix emocii ne xvataet, dorogaja, dash mne ix?..»

Анна Ф. выходит из, как называет она музыкальный колледж, з а в е д е н и я — и все б хорошо, кабы не это жжение внутри, кабы не зуд этот… «Бледное пламя», пожирающее не столь душу, сколь тело, «бледный огонь», прожигающий до кончиков матки (ну-ка, ну-ка, где там у нас к о н ч и к и?..) — прожигающий, заметим, спалив всяческие приличия (что такое п р и л и ч и е, не заглянуть ли в словарь?) Да ей, пожалуй, не так уж весело! Да, она хочет — хочет того же, что и все эти devochki — хочет того же, что и рыженькая Т. Целоваться.

Как-то, — скорее, от скуки, нежели желания (зальём всё это скотчем), — Анна Ф., много лет не впускавшая в плоть свою никого, кроме возлюбленных, проснулась на плече заезжего Аполлона (М и впрямь оказался на редкость хорош собой). Это не столь удивило, сколь раздосадовало её, запамятовавшую, что при рабочем контакте с М следует использовать предохранительный клапан… О, этот забытый, разъедающий мозг страшок stat’ mater’ju! Нет-нет, такие условные подвиги ей всё же не по плечу — да и, что говорить, она обычно не пьёт с т о л ь к о… «Рассказывай теперь!» — усмехнётся позже Анна Ф. и, спустившись под землю, подумает, что, возможно, выпьет вечером брют, а потом — почему нет? — загрузит один из самых неэстетичных сайтов.

«predlagaju igry — sekretnost’ i konspiracija! pridumai sebe imja: novoe, kotoroe budem znat’ ti i ja: moe dlja tebja budet Greg, dumai nad svoim, kiska… bez objazatelstv, bez tabu… soglasna?..»

Иной раз она разглядывает, будто скульптуру, своё отражение — разглядывает, вот как сейчас, с тревожным любопытством, тщетно пытаясь найти изъян, объяснивший бы ей отсутствие в жизни того, что называют существительным sex, не шибко-то в нём разбираясь, — но ни в лице, ни в теле изъяна как будто б нет. Всё дело в энергии — всё дело лишь в том, что при глубочайшем в себя погружении — пусть, пусть «аутодайвинг» — разглядеть кого-либо ещё становится проблематичным, а значит… «Молчи! — поворачивается к райтеру Анна Ф. — Ты не имеешь права! Не имеешь!..» — и райтер, вжав голову в плечи, умолкает, наблюдая из-за портьеры за тем, как разглядывает главная hero’иня крошечные пузырьки шампанского, поднимающиеся со дна бокала. В какой-то миг ей начинает казаться, будто они сплетаются в те самые пять колец — Олимпиада-80: Московия отправляет шлюшек на выселки да отстреливает уличное зверьё, — сплетаются исключительно для того, чтобы зазвучать, скажем, так: «До свиданья, наш ласковый, ми-и…» — а на «…ша» — затихнуть: «Kto zdes’?..»

О, они так похожи на салют, эти тончайшие нити, не перестаёт удивляться Анна Ф., который уж час цедящая брют — цедящая, конечно, всё ещё надеясь поймать за хвост сказку (Горовиц исполняет Шопена: skazka?). «Пригубишь — и тайна исчезнет, уйдёт бесследно, одну оставит: опять одну, опять навсегда… Неужто лекции по ИФИ — всё, что осталось?»

«vsё budet “ace”!.. nuzhno prosto vidumat’ klassnuju igry. svoju, i tol’ko! vsё novoe. prosto vsё novoe… pochemu ti do six por ne mozhesh’ pridumat’ sebe umja?..»

И вот когда отчаяние (райтер не знает, затрудняется ли он в выборе синонима или не использует тот намеренно), — а это было, конечно, оно, хотя Анна Ф. и не признавалась себе в том: не в её правилах потакать слабостям, — окончательно изгрызло то, что принято называть душой, и от полноты чувств-с эту самую душу едва не задушило, когда плоть, о которой «не принято» говорить — после изматывающего роман[с]а, если можно, конечно, назвать так пародию на отношения с особой пусть и небезынтересной, но, как оказалось при первом же раздевании, фригидной, а при последнем, увы, всё-таки скучной, — итак, когда плоть Анны Ф. взбунтовалась, заговорив с бестелесной субстанцией именно так, как и подобает, наверное, говорить боттичеллиевскому изображению — с бесполым ангелом, вдохнувшим в сие изображение жизнь, — тогда-то всё, собственно, и началось.

«С этого места поподробнее», — требует рядовой читатель, и райтеру ничего другого не остается, как подчиниться: что ж, таковы правила! Итак, мы тоже приматы, а потому приступим: анкетку она составила любопытную — чем-чем, а умом да пресловутым ч/ю г-н Б. не обидел: вложи он, впрочем, в Анну Ф. чуть меньше подобной халявки, она, глядишь, и была б счастливей — впрочем, к транслиту нюанс сей отношения не имеет, а потому скажем лишь, что ни ум, ни ч/ю не могли дать heroине нашей того, чего она желала — желала, отметим для эзотеринь и — териков особо продвинутых, прямо здесь и прямо сейчас.