Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 33

После второго открыл огурцы. Мне казалось, будто этикетка надо мной смеётся, поэтому пришлось отвернуть банку «лицом» к стенке — так её смех звучал не слишком громко.

«Ну и что, Андрей Андреич? Что ты теперь собираешься делать?» — спросил я сам себя, хрустя огурцом и строя самому себе рожи.

А действительно — что?

Катерина ушла. Не забыв ни зубной щетки, ни розового масла. В конце концов, сколько можно возвращаться, и должно же это когда-нибудь закончиться?

Закончилось.

«А ничего. Ничего, брат Андрей Андреич, ты делать не будешь», — я налил третий, хлопнул.

Этикетка продолжала смеяться над бутылочным отражением. Я почесал затылок и, покачиваясь, пошёл в комнату, где и рухнул на кровать с жёстким намерением больше не пить.

Надо было себя как-то вытягивать, но мюнхгаузеновской косички не наблюдалось. Я начал сдуру бегать по утрам; занялся новым портфолио и проч. От Катерины не было ни слуху ни духу — точнее, слабый такой «слух», будто она живет на какой-то даче; позже — опровержение информации. Но я этим не запаривался — я где-то даже был рад, что она ушла: по крайней мере, перестал залезать в долги и думать над каждым сказанным словом. Теперь, правда, не с кем стало разговаривать — теперь я молчал, разбавляя пустоту фоном пустотелых фраз, доносящихся из зомбоящика… друзей же у меня, так уж сложилось, не было. Да и с Катериной мы последнее время почти не общались — она приходила очень поздно, очень долго лежала в ванной, очень долго курила. В постели мы отворачивались друг от друга и засыпали: это-то после года жизни вдвоём! Весьма странной, надо сказать, жизни… Катерина приходила и уходила. Уходила и возвращалась. Я «фоном» включал зомбоящик, «фоном» ходил на работу, «фоном» читал. Дышал. Потом стал равнодушен ко всему; ничто не прошибало.

Любил ли я её? По-своему — да. Но ей-то всегда казалось, будто «мало» или «как-то не так». К тому же, меня-то она точно не, в чем однажды и призналась. Ампутировав мою способность так чувствовать если не навсегда, то на неопределённый промежуток времени.

Но благодарность — да. Испытывала. За терпение. За быт устроенный. За деньги, конечно же… Потом возненавидела. Призналась однажды, что хотела меня убить — даже обдумывала варианты: ей от этого легче становилось. Потом — истерики. Ей потому что некуда было деваться. Всё равно ей было уже, Катерине… тогда.

Но хорошо, что так. Что расстались. Что нашёл Женщину-Ребенка. Женщина-Ребёнок никогда не планировала убить меня. Или, по крайней мере, никогда не говорила об этом.

Она была так непохожа на Катерину. И всё же… Я встретил её на улице. С букетом — привет сентиментальному жанру! Женщина-Ребёнок улыбнулась, взяв цветы без всякого кокетства, и задала вопрос глазами.

Пригласить её сразу к себе я посчитал полным свинством: раньше мы общались исключительно по работе — Женщина-Ребёнок сидела в соседнем офисе и «общалась с клиентами» на, как она сама говорила, убогие темы, волшебным образом превращая их, впрочем, в менее снулые.

Мы пересекались периодически лишь «в интересах фирмы», и дальше этого не шло: к тому же, я ещё жил, если э т о можно назвать жизнью, с Катериной. Но Женщина-Ребёнок с рафаэлевскими глазами будила во мне что-то, не поддающееся логике. Что-то необъяснимое.

Я знал: она одна. Иногда её одиночество прорывалось. Но она не кокетничала, и вообще — достаточно хорошо скрывала своё ко мне отношение. Я удивлялся, почему у неё никого нет — обычно таких быстро «разбирают», как любят теперь говорить. Но ей не хотелось. Не хотелось оказаться «разобранной».

Вскоре она уволилась, оставив на память неизвестное направление ветра — книжку Павича. Мне понравилась история о Гере, а о Леандре — нет.

Собственно, я и не собирался её искать! Мало ли… Но отсутствие — ощутил.

Мы много разговаривали — в основном о книгах и музыке: она слушала Маккартни и почитывала Фаулза с «первым» Мураками: это мне нравилось. Мне она сама, в общем-то, нравилась. Но не более того. Я и не думал, будто у нас может что-то получиться. Хотя… что значит «не думал» и что значит «получиться»?

После ухода Катерины, запоя и идиотичных утренних пробежек я понял, что начинаю плесневеть. В прямом смысле: еда в холодильнике — и та пенициллировала, что уж говорить о мозге!

В один из таких вот чудеснейших моментов я и затеял уборку. Ползая с тряпкой по полу, наткнулся на маленький сиреневый прямоугольник, подёрнутый пылью. На визитке грустно улыбался рафаэлевский mail Женщины-Ребёнка. В тот момент мне казалось, будто я потеряю её окончательно, если не сделаю хоть что-то сам. Не долго думая, я включил компьютер и написал пусть и банальное, но всё же, смею надеяться, не самое дурацкое, письмо. Ваше сообщение отправлено…

Я щёлкнул «ОК» и закурил, хотя почти не курю: я не отдавал себе отчёта в последствиях подобного эпистолярия, и поэтому слегка дёргался. Это на меня не похоже — по крайней мере, Катерина всегда считала моё «эго» непрошибаемым.

Я смял сигарету и подошёл к книжной полке — на ней стоял как томик рассказов «первого» Мураками, который я забыл вернуть Женщине-Ребёнку, так и сборник Павича: ещё один, старый как мир, повод встретиться. Перелистывая страницы, я наткнулся на историю, которая почему-то особенно тронула Женщину-Ребёнка — «Ледяной человек». Несмотря на одно «н» в прилагательном, человек этот оказывался ментально привязанным к исключённым из правил «оловянному» и «деревянному». Но не к «стеклянному» — у «стеклянного» был какой-то свой, совершенно особый, бьющийся менталитет: чёрт знает что, в общем…

«Ледяной человек» оказался «заложен» нашей с Катериной фотографией: я долго смотрел на эти лица. Они казались чужими — оловянно-деревянными исключениями из правил. Стекла в них не было.

Я захлопнул книжку и лёг спать. А через день получил ответ Женщины-Ребёнка.

…мы встретились в метро. Женщина-Ребёнок пахла необычными, странными духами — а, может, она пахла, как может пахнуть лишь женщина, вспомнившая о своих желаниях? Я ощутил полузабытое волнение. Трепет. Это не так смешно, как кажется.

Женщина-Ребёнок без слов пошла за мной. На кухне мы пропустили по стаканчику. Потом она начала резать салат, а потом-потом — вдруг, без всяких прелюдий — поцеловала, но с какой-то горечью… и снова взялась за нож: без плавных переходов. Их в ней просто не было — плавных переходов.

Вскоре я снова ощутил губы Женщины-Ребёнка: они сами нашли мои и долго не отпускали — впрочем, возможно, поцелуй длился лишь мгновение, не знаю! Я настолько не ожидал подобного поворота событий, что, наверное, стал похож на истукана… А у неё были очень необычные губы: «детские» какие-то, что ли… Увы, она довольно быстро отошла от меня и принялась болтать, будто губ этих у неё не было. Будто б она другими губами, чужими, начала говорить.

Вино заканчивалось, я открывал следующую бутылку. И ещё. Глаза Женщины-Ребёнка казались беззащитными, и всё же она не была слабой, нет-нет.

Утром, изучая линии её тела, я попросил: «Не уходи». Она сначала сказала «Нет», потом — «Не знаю», Женщина-Ребёнок. Вечером я повторил то же самое. Она кивнула, призналась, что — чёрт возьми! — да, влюбилась. Что это для неё достаточно странно. Так как, видите ли, она считала эту способность утраченной. Потому как земная любовь — и не любовь вовсе, а легко бьющееся стеклянное прилагательное с двумя «н».

Нам было хорошо вместе. Какое-то время. Но потом она исчезла — Женщина-Ребёнок. Потому что оказалась стеклянным исключением из правил.

Потому что её, бьющейся, просто не могло быть. Со мной.

фуга

[TRANSLIT]

Анна Фёдоровна — так велено было величать студенткам синеглазую ифишницу [85], имя которой мы, косясь на сестру таланта, ук[о]ротим сначала до Анны Ф., а то и до А., — за годы преподавания в колледже к отчеству так и не привыкшая, украсила, едва подавив зевок, небрежным росчерком зачётку рыженькой Т., а когда ощутила — кожей: а чем ещё? — что осталась одна в кабинетике (том самом, где на обоях, аккурат под портретом Баха, имелся некий дефект, напоминающий след от пули), с облегчением выдохнула. Она так и не сумела разлюбить «детский» праздник: и даже то, что вторую вечность подряд встречала его, как складывают word’очки иные подающие надежды литературорессы, в гордом одиночестве, не пугало, а, скорее, придавало моменту Перехода особое изящество. Быть одной (единой с собой) вовсе не означало быть «одинокой» — да и что такое о д и н о ч е с т в о, когда кругом музыки столько? Радость, радость уединения!.. Анна Ф. смотрела на мир иначе, нежели пресловутая масса, в шлемики коей вставляли — по обыкновению, через пульт зомбоящика — специальные ферматки: техника манипуляции бессознательным и др. и пр. — да стоит ли о том?.. Вот и Анна Ф. считала, что нет, и потому, словно в знак согласия с неведомым райтером, который, впрочем, тоже не видел своего персонажа, смахнула со лба непослушную прядь (беспомощный штамп, гнилая соломинка «нового реалиста») да улыбнулась кончиками губ. Ну да, разумеется, никто не отменял предсессионные консультации по обожаемому её предмету, как и «индивидуалку» — общее ф-но у струнников и духовиков, — и всё же… никто не подарит спецкласс [86] тридцатитрёхлетней особе, когда у «титанов», упорно не желающих думать о неминуемо надвигающейся в е ч н о с т и-пенсии («Kai, ja ne serzhus. Koroleva»), играть якобы некому! Облизнувшись, Анна Ф. почти опустила уже крышку рояля, как вдруг что-то заставило её приблизить пальцы к пасти чудища по кличке Рetrov. Она, Анна Ф., жить не могла без него: вопросы есть?