Поколение М, стр. 82
Внезапно стукнуло: а что если Савчук тогда ошибся? Вдруг Жанна не умерла?!
Но молодой женский голос сказал:
— Здравствуйте. Это дочь Жанны. Меня зовут Милена, Милена Мышкина. Спасибо, что все… почти все откликнулись. Я вот не знаю… — Голос неуверенно дрогнул. — Мы подождем… Максима, или будем начинать?
Включилась иконка Nora. Джамшидова сидела на фоне книжных полок. Седая, коротко стриженная, в обнимку с такой же седой собакой, напряженно уставившейся в камеру.
— Максима не будет, — сказала Нора. — Здравствуйте все.
— А-а, — протянула Жаннина дочь. — Тогда я начну, да? Вы знаете, что мама умерла. Еще в феврале, четырнадцатого числа. На операции. Ее предупредили, что она может не очнуться, и она попросила меня… — Голос сорвался. — Давайте я просто включу запись, а то мне трудно говорить. Вы сами всё поймете…
Всхлипнула.
На остальных иконках почти одновременно появились лица. Старенькая, еле узнаешь, Катя Морозенкова; Лола с роскошной седовласой прической, за окном качается пальма; потрепанный Щипок в какой-то обезличенной комнатенке типа гостиничного номера; нарядная Лида — она за десять лет изменилась мало (Ростислав Марленович ощутил забытый холодок в области сердца — это называется «психофизиологическая память»); Валера Савчук в военной форме без погон, сидит в салоне маленького самолета.
Лица у всех одинаковые, сосредоточенно-печальные.
Ростислав Марленович тоже подключил картинку.
Никто вслух не поздоровался, просто покивали друг другу.
И тут же на Жанниной иконке вместо фотографии задвигалось видеоизображение.
Мышкина полулежала на больничной кровати, подсоединенная к капельнице. Совсем не такая, как на снимке: ненакрашенная, бледная, усталая.
Она сразу заговорила. Медленно, делая паузы, иногда морщась — наверное, ей было больно.
— Ребятки, старенькие девочки и мальчики… Если вы это смотрите, значит, меня больше нет. Жанна померла… — На лице появилась слабая улыбка. — Где-то я такое уже слышала или видела. Неважно… — Улыбка исчезла, взгляд словно ушел в себя. — …А если ты, Жанночка, выкарабкалась и смотришь это одна, тебе будет полезно. Я ведь тебя знаю. Ты встряхнулась и понеслась дальше по делам. Послушай меня, коза-дереза. Мне из этой палаты всё видней и понятней, чем тебе…
Кадр задвигался вверх-вниз. Жанна сдвинула брови.
— Не дрожи, Мимка, картинка будет качаться… Короче так. Сначала объясняю про скучное. Меня сюда привезли на «скорой». Потому что упала прямо посреди… Неважно… Короче, есть угроза, что разорвется аневризма аорты. Я даже не подозревала, что у меня какая-то аневризма. Вообще никогда не болела… — Гримаса, на пару секунд зажмурилась. — Ишь, как дергает… Сказали, требуется экстренная операция. Риск высокий. Пятьдесят процентов, что мне прямо на столе кирдык. Но если не сделать операцию, шансов вообще ноль. Я подписала бумажки: предупреждена, согласна и тэпэ. Жду, когда увезут. Сама под седацией, поэтому тянет на болтливость. Ну и вообще. Как пишут в книжках, вся жизнь проходит перед мысленным взором…
Жанна попробовала засмеяться, но опять скривилась.
— …И я вдруг поняла, что кроме Мимочки нет никого, кто меня по-настоящему знает… Знал…
Картинка снова запрыгала. Еще и всхлип донесся. Это переживала снимающая дочка.
— …Попрощаться не с кем. Всю жизнь имела дело только с полезными людьми. Их будет что интересовать? «А как же поставки?» «А кому теперь отправлять инвойсы?» Ну, я и вспомнила про наш нечастый междусобойчик. Мы с вами, конечно, тоже не особенные дружбаны… Но по крайней мере вы меня знаете всю жизнь, помните… какой я была. Сколько у нас будет в этом году? Пятьдесят лет, полвека. Не знаю, встретитесь вы или нет…
Голова приподнялась на подушке, интонация изменилась.
— Мимочка, ты никого на похороны не зови. Проводи меня одна, ладно? Мне правда никого кроме тебя не надо. Ни речей, ни гребаных венков. А всем остальным сообщишь потом. И моим театральным эту запись покажи не сразу. Нескоро. Сегодня какое, четырнадцатое? Ха, день святого Валентина. — На миг умолкла, пошевелила губами. — Ровно через сто дней будет 25 мая. Это наша годовщина.
А действительно, подумал Ростислав Марленович, сегодня же годовщина, ровно 50 лет. С СВОшной свистопляской вылетело из головы.
— Мимочка, разошлешь им инвайты, у меня там закладка, найдешь.
— Мама, перестань, — произнес гнусавый от слез голос. — Всё будет хорошо, ты пойдешь на вашу годовщину. Встретишься с ними сама.
Жанна ойкнула, закусила губу.
— Черт, седация как-то не особо помогает… Уф… Ребятки, что я хотела вам сказать. Напоследок. Если это последок… — Опять слабая улыбка. — …Я только сейчас это поняла. Жалко, поздно. Идея не новая, сто раз читала-слышала, но одно дело прочитать, и совсем другое… Я ее сейчас… прочувствовала. Жалко, что так поздно… Тут даже не одна вещь, а две. Одна очень важная, другая самая важная…
Лицо Жанны сделалось уж совсем непривычным. Серьезным и строгим — Ростислав Марленович никогда ее такой не видел.
— Начну с вещи, которая всем известна, но мало кто, практически никто этого не делает. Ребята, живите здесь и сейчас. Вот этим часом, вот этой минутой. Смотрите вокруг. Вот это небо. Вот это деревья… Это и есть жизнь, ничего другого нет и не будет. Я никогда так не умела. Только нестись куда-то, высунув язык, не разбирая дороги… А надо знаете как? Смотреть жизнь, как смотрят кино. Ведь когда смотришь интересный фильм, не думаешь: а что со мной будет завтра, или послезавтра, или через год. Просто смотришь на экран. То всхлипнешь, то захохочешь, то вздохнешь… Так и живите, ребята. Плачьте, смейтесь, вздыхайте. Пока не появится надпись «Конец фильма»… Никто еще не пожалел о времени, потраченном на хороший фильм… Будет он хорошим или плохим — это зависит только от тебя самого. Веселый или грустный или вообще ужастик — это не очень зависит. А хороший или нет — зависит на сто процентов…
Если бы только от тебя самого, подумал Ростислав Марленович. В хорошем кино играют хорошие актеры, а в моем кино вокруг либо дураки, либо скоты, либо то и другое вместе. Можно подумать, это я их такими сделал. Работаю с тем материалом, который поставляет мне жизнь. И между прочим немало чего построил.
— …А вторую вещь, самую главную, я поняла, когда меня везли на скорой, — продолжила не похожая на себя Жанна. — Про нее вы точно никогда не думали. И наверно никто не думает, пока жизнь не начнет махать ручкой… — Она прищурилась, понизила голос. — Жанна, если ты жива и сейчас смотришь, слушай внимательно. И никогда про это не забывай…
Раздался скрип, какие-то металлические звуки. Мышкина повернула голову, картинка тоже ненадолго съехала в сторону.
Кажется, в палату завезли каталку.
— Что, пора? Едем? — спросила Жанна. — Повернулась, глядя поверх кадра. — Всё, Мимочка. Я поехала. Да не плачь ты. Сама же говоришь, всё будет хоро…
И видео оборвалось. На иконке снова была фотография улыбающейся накрашенной Жанны.
Но всхлипывание не прекратилось. Кто-то высморкался. Молодой женский голос, прерываясь, сказал:
— Всё. Запись кончилась… Я сделала, как мама просила. Прощаюсь. Отключитесь сами.
Иконка стала черной, судорожный плач оборвался.
Потрясенный Ростислав Марленович подумал: господи, Жанна здесь живая, храбрится, даже улыбается, рассуждает про самое важное. А самое важное то, что ее через несколько минут усыпят, и она больше не проснется.
Была шустрая, смешная, жадная до жизни девочка, потом шустрая, смешная, жадная до жизни девушка, молодая и уже не очень молодая, и совсем немолодая женщина. И вот не стало никакой.
Меня тоже не станет. Наверное, уже скоро. Ведь 67 лет…
Как она сказала? Надо смотреть вокруг?
Он посмотрел. Вокруг были стены. На них висели фотографии с Президентом. Дурацкий кинжал, когда-то привезенный с Кавказа. Под стеклом указы о награждении орденами. Ордена понесут за гробом на бархатных подушечках. И больше ничего от меня не останется.