Моли ночь (ЛП), стр. 21
— Ты знаешь правила. Никаких способностей, ради благополучия твоей сестры, — она вскидывает подбородок и сверлит глазами что-то вдалеке. Следую за ее взглядом, мгновенно узнавая Мэгс. Она выглядит нелепо в розовом платье, смеется, запрокинув голову, и сияет так, будто мы и правда здесь, чтобы наслаждаться вечеринкой.
Разумеется, я знаю правила. Из моей памяти не выскрести воспоминания о том, как те люди приставили лезвия к коже Мэгс. О ее криках, раздиравших темницу так, что думал — уши лопнут.
Это было последствием моей первой и единственной попытки побега. Министерство не разбрасывалось пустыми угрозами, особенно когда речь шла о силе. Когда речь шла о том, чтобы держать мистиков в узде.
Грудь сжимается. Она — моя единственная слабость, та самая гребаная ниточка, за которую Директор может дергать. Я бы отдал жизнь за Мэгс. Нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы защитить ее. И теперь, когда мы оба здесь, когда Директор ясно видит, насколько сильно готов оберегать сестру, — я в полной заднице.
— Я, конечно, могла бы закрыть глаза на твое нарушение правил, — она проводит ладонью по моей руке.
Подавляю рвотный позыв.
— Кончай ходить вокруг да около. Чего ты хочешь?
Нахмурив брови, она вздыхает.
— Такой злой. Агрессивный. Твоей избраннице это может не понравиться, знаешь. Она уже согласилась спариться с тобой? Ты ведь в курсе, что обе стороны должны быть согласны?
Во мне вспыхивает волна гнева.
— Я прекрасно осведомлен, да.
— И всё же, похоже, девушка не в восторге от твоего плана.
— Она согласится.
— Да, — Директор внимательно разглядывает меня.
С того самого дня, как ее армия — позор, а не армия — нашла нас с Мэгс, то я придумывал все мыслимые способы в итоге убить ее.
Она недооценивает Мэгс. Думает о ней так пренебрежительно. Видит в ней ничто.
Но меня? Смотрит так, будто я ее билет из этой проклятой войны.
До сих пор не понимаю, почему. Наверняка у нее есть десятки, если не сотни троек, сражающихся в войне. Вероятно, сегодня вечером здесь присутствуют несколько, и все ждут приказов от своей обожаемой госпожи.
Я ненавижу ее. Ненавижу всё, что она собой олицетворяет. Сама она не мистик — никогда не ощущал ни малейшей искры силы, исходящей от ее болезненной кожи, — но расхаживает здесь, будто она самый могущественный человек в мире.
Если бы не Мэгс, она была бы уже мертва. Но Директор это знает.
— Она согласится. А если тебе не удастся ее убедить, то у меня есть запасные меры.
Живот скручивает от злобы в ее тоне.
— Что это должно означать?
Она улыбается — вероятно, самое уродливое зрелище за весь день, а я живу в дыре с ордой омерзительных мужиков.
— Скоро узнаешь.
Подмигнув — от чего по спине пробегает отвратительный холодок, — она разворачивается и исчезает в толпе.
Снова проверяю Мэгс — убеждаюсь, что сестра всё еще смеется и веселится вовсю, с кем бы она там, черт возьми, ни болтала, — а потом снова ищу взглядом Новенькую.
Девушка всё еще разговаривает с сестрой, плечи расправлены, подбородок вздернут — на добрых четыре дюйма ниже темноволосой женщины, на которую смотрит с вызовом, — в карих глазах ярость. Темная. Злая.
Осанка сестры куда более сдержанная. Свой гнев она почти полностью прячет за притворной улыбкой. Хотя теперь, заметив намек, легко различаю румянец на бледных щеках и искру бешенства в глазах. Она зла на Новенькую не меньше, хоть и не показывает этого.
Мое любопытство официально задето.
Но остаюсь стоять на краю вечеринки, выжидая. Наблюдая. Новенькая не производит впечатления семейного человека. И уж точно не похожа на ту, чья сестра — мистик и уже работает на Министерство.
Она полна сюрпризов, не так ли?
Музыка вокруг становится еще громче, только распаляя и без того растущее раздражение. Я всегда ненавидел музыку. Отец ее обожал. И Мэгс тоже. Включали с утра до ночи, подпевали и нелепо смеялись.
Но для меня музыка никогда не была просто набором звуков. Она приходила с воспоминаниями. Яркими. Каждая песня — как гребаная капсула времени.
Здесь я ничего не могу поделать — мелодия накрывает, захлестывает все чувства.
— Внимание! — громко объявляет Директор, выдергивая из болезненных воспоминаний и обрывая жуткую мелодию. — Внимание всем! — она поднимается на небольшое возвышение в дальнем конце помещения. — Хочу кое-что сказать.
Толпа затихает.
Еще раз бросаю взгляд на Новенькую. Сестра грубо хватает ее за руку, пальцы впиваются в кожу, но Новенькая вырывается и отшатывается.
К счастью, все вокруг уставились на Директора и не обращают на перепалку никакого внимания.
Я почти готов вмешаться. Почти готов оттащить ее сестру в сторону и спросить, в чем, черт возьми, ее проблема.
Но вскоре она тоже не сводит глаз с Директора.
— Сегодня, — произносит женщина, ее голос звенит ясно и сильно, — мы одержали победу.
По всей поляне люди взрываются аплодисментами.
— Еще не так давно в Ашоре мистиков считали людьми второго сорта. Их заставляли прятаться. Подавлять свои таланты. Лгать об истинных способностях, — она делает долгий, дрожащий вдох. Неужели люди правда ведутся на это дерьмо? — Но благодаря вам, благодаря упорной работе, которую армия Министерства проделывает каждый божий день, мы освобождаем тех, кто живет в страхе. Освобождаем тех, кого унижали собственные общины. Земные больше не могут нас контролировать — не тогда, когда мы объединяемся в своей силе!
Толпа ревет.
А я борюсь с рвотным позывом.
— Могу с истинной гордостью и честью сказать, что каждый мистик, присутствующий сегодня, поможет спасти остальное одаренное население от участи, на которую они были обречены!
Аплодисменты снова эхом отскакивают от деревьев. Всё это в корне неверно. Вот та самая судьба, которой мы все боялись. Слияние сил в Притязании — вот с чем мы должны бороться. Должны объединиться, чтобы остановить тех, кто вгоняет нас в рабство.
— Сегодня, — продолжает она, — с честью представляю новых мистиков. Это следующие бойцы нашего дела. Следующие солдаты армии свободы. С гордостью они принимают свою истинную силу, чтобы однажды мы узнали покой. Чтобы однажды нам больше не пришлось жить в страхе.
Вполне предсказуемо: Директор снова делает паузу, послушно выжидая аплодисменты.
— Танцуйте, — настаивает она. — Наслаждайтесь. Веселитесь этим вечером. Мистики, которые еще не прошли Притязание, пожалуйста, найдите время поговорить с нашей армией, — она многозначительно обводит толпу взглядом. — Уверена, они вдохновят вас стать теми, кем вы были рождены.
Снова приветственные крики. Снова хлопки, топот и вопли. Неужели всем этим людям промыли мозги? Неужели Министерство научилось контролировать сознание масс? Может, вся чертова армия находится под контролем нескольких мистиков и вынуждена подчиняться их командам. Вынуждена сражаться за Министерство. Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Черта с два столько людей добровольно воевали бы за Министерство. Особенно когда они воочию видели, как обращаются с мистиками под властью Директора.
И всё же. Они танцуют. Улыбаются. Похоже, наслаждаются этим жалким подобием жизни, которое им дали.
А пропасть в моей груди всё растет.
И растет.
И растет.
— А я-то думала, ты мертва, — шепчу, едва Синнер и Директор отходят на достаточное расстояние.
Вопреки моим предположениям, Кэтрин выглядит очень даже живой и здоровой, явно в милости у Министерства.
Ее улыбка не колеблется ни на миг.
— Разочарована, сестренка?
Разочарована? Меня захлестывает миллион эмоций. Когда Кэтрин ушла, я была в ярости. Как она могла бросить семью, когда мы нуждались в ней больше всего?
И всё это время она была здесь. С ними. Разочарована ли я в ней? Возможно. Но видеть ее живой и невредимой… Проглатываю гнев и панику, подступающие к горлу, и выдавливаю сухую улыбку.