Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 33

— А она использовала тебя, чтобы понять, где у нас болит, — сказала я. — И справилась лучше.

Он принял.

— Да.

— Ты говорил ей о нас.

— Да.

— О нашей тишине. О том, что мы отдалились.

— Да.

— О том, что не знаешь, как вернуть меня или лучше уйти.

Он молчал.

— Говорил?

— Да.

Больно.

Но теперь хотя бы без грязной паузы.

— Вот отэтого мне больнее, чем если бы ты просто переспал с ней по пьяни, — сказала я.

Он вздрогнул.

— Не говори так.

— Почему? Некрасиво? Зато честно. Тело — это тело, Руслан. Да, мерзко. Да, предательство. Но ты отдал ей доступ к нам. К тому месту, где я была без брони. Где не Екатерина Андреевна, не владелица салона, не твоя красивая жена на мероприятии. Просто Катя. Твоя Катя. И ты пустил туда чужую.

Он опустил голову.

— Я знаю.

— Нет. Если бы знал, не сделал бы.

Он молчал.

Больше мне было нечего сказать.

Я пошла к выходу.

И уже у двери он произнёс:

— Я верну твоё доверие.

Я остановилась.

Не обернулась сразу.

Потом всё-таки повернулась.

— Руслан, доверие не вещь, которую ты где-то оставил и теперь привезёшь обратно с водителем. Ты его сломал. Может быть, я когда-нибудь соберу. Может быть, нет. Но это уже не твоя работа.

Он побледнел.

— А моя?

— Твоя — наконец научиться говорить правду до того, как она становится оружием в чужих руках.

Я вышла.

В коридоре вдруг стало трудно дышать.

Лера шла рядом, молча.

Умница.

На улице я села в машину и только тогда поняла, что сумка с документами тяжёлая. Очень. У меня даже плечо заболело.

Странно, как много весит бумага, если на ней напечатана твоя жизнь.

***

Власов встретил нас без удивления.

Я положила папки на его стол одну за другой.

— Дом. Салон. Доверенность моя. Доверенность Алисы. Проект соглашения о разделе. Документы по компании, где Руслан хотел оформить активы на дочь.

Он молча взял первую папку.

Потом вторую.

На синей с доверенностью Алисы задержался.

— Дочь совершеннолетняя?

— Двадцать два.

— Живёт за границей?

— В Милане.

— Подписала доверенность там?

— Да.

— Понимала объём полномочий?

Я горько усмехнулась.

— Она понимала, что папа попросил подписать.

Власов поднял глаза.

— Плохо.

— Спасибо. Очень свежая оценка.

— Не эмоционально плохо. Юридически. Если доверенность использовали или собирались использовать для сделок, которые она не осознавала, это может стать точкой давления. На неё. На вашего мужа. На вас.

Я села.

Лера рядом.

— Милана сказала, что ложь началась не вчера, — произнесла я. — Она знала про Алису.

Власов листал документы.

Быстро.

Слишком быстро для человека, который видел их впервые.

— Кто имел доступ?

— Руслан. Его юристы. Возможно, Глеб Савин. Возможно, внутренний юрист Климов.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо, что есть конкретные фамилии.

Он открыл проект соглашения.

Читал минут пять.

Мы молчали.

Я смотрела в окно на ту самую голую липу во дворе. На ветках сидели две вороны. Одна долбила что-то клювом, другая просто смотрела. Очень символично. Одна работает, другая контролирует.

Наконец Власов снял очки.

— Ваш муж не врал полностью.

Я застыла.

— То есть?

— Соглашение действительно составлено так, чтобы вывести часть вашего личного и семейного имущества из потенциального корпоративного удара. Дом, салон и часть ликвидных активов отходят вам. Бизнес-риски остаются на нём. Если бы вы подписали это добровольно и грамотно, вы были бы защищены.

Лера выдохнула:

— Ну хоть что-то.

Власов поднял палец.

— Но.

Конечно.

В любой хорошей новости всегда есть “но”. Иногда оно главное.

— Но схема с Алисой очень опасная, — сказал он. — Если активы переводились на неё на фоне конфликта с партнёрами, это могут трактовать как вывод имущества через родственника. Сделки могут оспариваться. Если доверенность широкая, а дочь не понимала сути, её можно сделать слабым местом. Давить через налоговые вопросы, через комплаенс банка, через зарубежную юрисдикцию, через репутацию. Даже если состава преступления нет, нервы ей испортят профессионально.

Меня затошнило.

— То есть Милана не просто пугала.

— Нет. Кто-то дал ей реальную точку давления.

Я закрыла глаза.

Алиса.

Моя девочка, которая сейчас летит из Милана, думая, что у родителей просто рухнул брак.

А оказывается, её имя уже в папках.

— Что делать?

— Отзывать доверенность. Срочно. Проверять, какие действия по ней совершались. Уведомлять банки и регистраторов, что любые действия от имени Алисы требуют отдельного подтверждения. И готовить для неё объяснение.

Я усмехнулась.

— Последнее самое страшное.

— Часто да.

Он отложил документы.

— Теперь неприятный вопрос.

— У нас были приятные?

— Этот хуже. Ваша дочь точно является биологической дочерью Руслана?

Я перестала дышать.

Лера резко выпрямилась.

— Вы что себе…

Власов даже не посмотрел на неё.

— Я задаю не из любопытства. Если кто-то хочет бить через дочь, могут поднять любые старые семейные вопросы: наследование, бенефициарность, родство, документы. Лучше понимать заранее, есть ли у противника ещё одна мина.

Я смотрела на него.

И вдруг почувствовала такую злость, что она почти ослепила.

— Да, — сказала я. — Алиса его дочь.

— Вы уверены?

— Я рожала её, Артём Сергеевич. И в отличие от мужчин в моей жизни, точно знаю, кто участвовал.

Лера тихо сказала:

— Катя…

Власов спокойно кивнул.

— Хорошо.

— Не хорошо. Унизительно.

— Да. Но полезно. Запомните это ощущение. Противная сторона может попытаться вызвать именно его. Не ведитесь.

Я смотрела на юриста и понимала: он прав.

И от этого хотелось его ударить.

Невыносимое качество — быть правым в мерзких вопросах.

— Руслан когда-нибудь сомневался? — спросил Власов.

Я уже открыла рот сказать “нет”.

И остановилась.

Потому что вспомнила.

Не факт.

Не событие даже.

Осколок.

Алисе было, кажется, три месяца. Мы тогда почти не спали. Она плохо набирала вес, постоянно плакала, у меня начались проблемы с молоком, Руслан метался между работой и домом, был злой, уставший, потерянный. Его отец тогда сказал какую-то мерзкую фразу. Не помню дословно. Что-то про то, что ребёнок “на наших не похож”.

Руслан тогда ударил кулаком по столу и выгнал его из квартиры.

Я решила, что он защитил меня.

А потом несколько дней он был странный.

Холодный.

Не со мной даже. С собой.

Я тогда списала на усталость.

Может, и была усталость.

А может…

Нет.

Я резко встала.

— Нет. Я не буду сейчас копать двадцатидвухлетнюю грязь на основании вопроса.

Власов не стал давить.

— Хорошо. Но если всплывёт — звоните сразу.

— Ничего не всплывёт.

Даже я услышала, как отчаянно это прозвучало.

Телефон зазвонил.

Мой.

На экране: Алиса.

Сердце ухнуло.

Я ответила.

— Мама?

— Да, родная.

— Я прилетела. Только что. В аэропорту.

Я закрыла глаза.

Так быстро?

Конечно. Ночные пересадки, утренний рейс. Упрямая девочка.

— Почему ты не сказала, что уже летишь?

— Потому что ты бы начала запрещать. А я взрослая и умею сама портить себе жизнь.

Я почти улыбнулась.

Моя.

— Мам, — голос её стал тише. — Папа мне звонил. Я не взяла.

Я посмотрела на папку с доверенностью.

— Алиса…

— Что? — Она сразу услышала. — Что ещё случилось?

Вот в этом была наша дочь.

Ни “как ты”, ни “что с папой”.

Сразу в точку.

Я сжала телефон.

— Нам нужно поговорить. Втроём.