Моя жар-птица. Пламя отчаяния (СИ), стр. 47

Я почувствовала, как стекло режет плоть – не одним острым ударом, а сотней мелких, жалящих царапин. Перед глазами замаячила резная рама, край подоконника, и мир на мгновение сжался до этой точки: до холодного края, до руки Эйдана, твердой и чужой, толкающей меня прочь.

А потом опора исчезла.

Секунду или вечность я висела в воздухе, и время раскололось: передо мной мелькали темная, как пепел, река, и лоскуты неба, затянутые привычной серой мглой. Ветер рванул платье, швырнул волосы в лицо, и я вдруг отчетливо услышала собственный крик – не громкий, а тонкий, как у раненой птицы.

В груди все сжалось, и в миг, когда ледяные объятия бушующей реки стремительно летели мне навстречу, меня почти накрыло странное, блаженное спокойствие.

Не принятие, а ясность.

Я успела подумать: «так вот, как закончится моя история», а потом горящие огнем руки показались из окна, и светлая голова нырнула в пропасть вслед за мной.

– Калеб, нет! – истошно завопила я, срывая голос и отмахиваясь руками, будто это что-то могло изменить.

А когда мое сердце едва не разорвалось от накатившего ужаса, в голове возникли фрагменты из фолианта.

Замок. Шипы. Свет. Башня.

Двое на краю...

И тогда Калеб прижался ко мне, хватаясь за спину и талию, и перевернул нас в воздухе, собираясь принять удар на себя. Обжигающий его огонь вышел из меня наружу, и я почувствовала, как его щека и шея плавятся из-за нашего соприкосновения, а рука дрожит от боли. Но он все еще крепко меня держал.

Я обессиленно брыкалась в стальной хватке и просила всех богов спасти его, а страдания вырывались из моего горла безудержными всхлипами.

– Тише, утёнок... Мне никакая другая судьба не нужна. А ты выживешь.

Глава 22.5

Река стремительно приближалась.

Какие боги... Здесь были только я и он.

Воздух сгущался, становясь колючим и злым, а ветер свистел в ушах.

Ни тратя больше не мгновения, я коснулась его руки, и Калеб зарычал от боли – моя кожа вновь обожгла его. Хватка на мгновение ослабла, и я резко вывернулась, снова оказываясь внизу.

Я видела каждую тень, бегущую по его лицу, каждую искру страдания в его глазах. И когда я уже приготовилась к удару, который должен был сломать кости и выбить дыхание, вдруг почувствовала, как что-то изменилось.

Не в воздухе – в нем.

Сквозь его стиснутые зубы прорвался глухой, звериный стон, от которого у меня внутри все оборвалось. Его тело выгнулось дугой, и сквозь разорванную ткань его одежды, сквозь кожу и кровь, сквозь саму агонию, из его спины вырвалось крыло...

Огромное, бронзовое, будто сотканное из лучей солнца, собранных на закате. Оно раскрылось с треском ломающихся костей, ударив по воздуху с такой силой, что нас швырнуло в сторону, прочь от острых камней и бурлящей руки, прочь от замка, чьи пики теперь казались лишь темными зубьями над нами. Поток воздуха подхватил нас, закружил, на мгновение даровав фальшивое чувство полета, а затем резко бросил вниз – туда, где среди деревьев прятался холодный, тихий водоем, едва покрытый наледью на поверхности.

Мы рухнули в него вдвоем, и мир на секунду исчез в брызгах и тишине. Вода сомкнулась над нами, смывая кровь и остужая кожу. Калеб закашлялся, выплевывая воду, и тут же притянул меня к себе, проверяя, цела ли я.

Вокруг шумел лес, темный и чужой, а над нами медленно опускались сумерки. Замок остался позади – далеко, почти нереальный.

Вода стекала по нашим лицам, и я только начала осознавать, что мы действительно выжили, как вдруг воздух разорвал крик Калеба...

Он отскочил от меня и снова выгнулся дугой, стискивая побелевшие кулаки. По его спине пробежала судорога, а из лопаток, разрывая ткань и кожу, рывками начало пробиваться второе крыло. Хруст слышался даже сквозь плеск воды, а крик Калеба постепенно слабел, переходя в хрип.

Его грудь ходила ходуном, а руки пытались найти опору, и спустя время он со свистом вздохнул и очень медленно распрямился, будто нечто пыталось прибить его ко дну.

Его крылья, мокрые и тяжелые, лежали на воде, и, утерев слезы, я завороженно наблюдала за ними. Они казались одновременно и живыми, и выкованными: в их изгибах читалась природная легкость птицы, но материал был тверд и переливался даже в полумраке леса, подобно отполированной бронзе.

Хохот Калеба прозвучал неожиданно, почти неестественно громко среди тихого плеска воды и шелеста леса.

– Все было настолько очевидно – мы должны были буквально сорваться с той башни, – задыхался он, но все еще посмеивался. – Ох, уж эти пророчества... Утёнок, как ты?

– Ты смеешься? Мы чуть не погибли... И у тебя ожоги, Калеб, из-за меня...

Вся правая часть щеки и шеи выглядела болезненно розовой и неровной, как и кисть с предплечьем – он остался без наручей.

Калеб как-то странно покрутил руками и с непривычной неуверенностью выдохнул:

– Заживет...

– Дьявол, Калеб, у тебякрылья за спиной! Кровь хлещет в воду...

– Да, это доставляет определенные неудобства...

Он явно постарался пошевелить крыльями, но они едва поддавались, и одно из них странно выгнулось и опустилось внизу. Он только чуть нахмурился и схватился за плечо.

– Ты совсем не удивлен! Ты знал, что так будет... Ты знал? И опять не сказал?

– Не совсем... Селин, я же...

Выпитый недавно напиток и пережитый ужас ударили в голову одновременно, и меня было не остановить.

– Айрон поведал мне, что предназначенная это сосуд... Я не поверила, но подумала, что ты опять мог скрыть нечто важное, касающееся нас двоих.

– Предназначенная это сосуд, но не в том извращенном смысле, в котором мог все выставить Айрон... Зря я не оторвал ему голову, – Калеб сжал кулаки, но тут же их расслабил. – Ты моя опора. Ты мой способ не сойти с ума. Не сгореть... Выжить...

Он осёкся, странно замолк и отвел взгляд.

– Калеб, что еще ты скрываешь? Никаких больше игр! Здесь и сейчас. У тебя есть один шанс, чтобы признаться во всем. Или клянусь всеми вашими богами, я больше никогда на тебя не взгляну!

Я знала, что не имею права быть категоричной после всего, что он сделал ради меня, но ложь и обман вызывали во мне неконтролируемые приступы дрожи... Зуб на зуб не попадал не от стылой воды, а от томительного ожидания правды.

– Селин, не заставляй меня, прошу.

– Калеб...

Он смотрел на меня как воин, просящий пощады. Ресницы дрожали, вода стекала с волос на лицо, и мне едва не показалось, что вместе с ней в воду скатилась его слеза...

– Я многое могу принять и простить, но секреты стоят между нами, как каменная стена. Неужели ты не понимаешь?! Пробиваться сквозь нее невыносимо! Если ты хочешь... Если ты хочешь от меняискренности , а не смирения с выгодной сделкой, будь честен.

– Ирония в том, утёнок, что после того, как узнаешь, все равно не захочешь на меня смотреть... Похоже, это еще одна цена... Моя цена за власть.

Я внимательно смотрела на него, и с каждым словом его глаза становились все более бесцветными и пустыми, а челюсти – все более сжатыми.

– Тогда ты спросила меня, какую цену я должен был заплатить за обращение к богу... Хаос велел не вмешиваться в болезнь твоего отца. Если бы я не согласился, ты бы погибла от болевого шока и потери крови, когда кочевники распороли твою руку.

Меня словно ударили под дых, прокручивая острие ножа сквозь мои внутренности. Я нелепо открывала рот, задыхаясь морозным воздухом. Слезы застывали на ресницах, а сердце – в грудной клетке.

– И когда ты собирался мне рассказать?

– Никогда, Селин...

Его глаза вдруг блеснули стальной уверенностью.

Горечь растеклась по венам, неприятно щекоча нутро.

– Калеб, это...

Я подошла к нему ближе, отлепляя от ног ненавистное платье, и заколотила руками по его доспехам, завывая в тон суровому ветру. Он даже не шелохнулся.

– Почему он так жесток?!

– Хаос считал, что эпоха прежних королей прошла... И чтобы что-то изменилось, нужно было новое начало. И, если признаваться во всем, я действительно желалсвоему отцу смерти. Но не шел на это намеренно только из-за тебя. Больше ничего, Селин... Ты знаешь все.